без права на забвение

что бы мори не говорил, но в какой то мере он привязан к мальчишке, мы всегда привязываемся к тем, кому помогли. тем более дазай был «детищем» мори. самый сложный, самый блестящий и самый опасный его инструмент. шедевр. сам же мальчику побаивался мори, ведь знал, что рычаги влияния у того есть, но и им пользовался одновременно. глава мафии с педагогической точностью давал своему подопечному пищу для размышлений и острые ощущения, в которых так нуждался младший. он дает своему дитя то, в чем он нуждается. но, увы, не то, чего он так отчаянно хочет. огай, по правде говоря, имея опыт с зависимыми пациентами терпеть не мог тему наркотиков, считая всех торчков-биомусором, а осаму- безвольным. особенно неприятны были его просьбы, даже мольбы, выписать рецепт на очередную гадость. за волосы оттаскать хотелось упрямца в такие моменты. но разве слабых нужно корить за их слабость? мори давно понял, что лучше уметь ею пользоваться. ошибочно понадеявшись на бессмысленное сочувствие и жалость мори дазай вновь решает позволить себе удовольствие. в очередной раз. к нему снисходительно относятся, ко всем проблемам, вечно прощают и балуют. почему бы не воспользоваться этим вновь? рай в пакетике всегда был возле него и для использования должно было быть готово лишь настроение мафиози. прохладный воздух в туалете и белоснежная плитка освежают его тяжелую голову. скоро придет облегчение, то отчаянно желанное забвение и можно будет вновь жить. он аккуратно дробит белую «скалу» на мельчайшие кристаллы, так же как раскалывает собственное «я» в моменты падения. острый вектор устремляется вникуда. это туннель подключения к другой реальности. той, где мысли становятся чистыми, вроде вещества насыпанного перед ним. а время течет быстрее, ближе к столь желанному концу. лезвие бритвы пело на стекле тонкую, визгливую песню. вот здесь, на этом идеально прямом участке, он переставал чувствовать тяжесть в костях. пальцы дрожали, но явно не от страха, а от предвкушения. еще немного. еще одна линия, и он провалится в этот яркий, стремительный мир, где не было места скуке, этой самой страшной, из всех только известных человечеству пыток. и вот оно. долгожданное забвение на кончике лезвия. он склонился над холодным стеклом, готовый сделать последний вдох перед падением в бездну. в столь божественный момент дверь в туалетную комнату бесшумно отворилась. в проеме, заполняя собой все пространство, стоял собственной персоной сам огай. он не выглядел злым - скорее, разочарованным, как учитель, в сотый раз наблюдающий за одной и той же детской ошибкой. на его лице застыло выражение легкой, почти аристократичной усталости, словно он в очередный раз увидел, как его любимая, но непослушная кошка портит дорогие обои, и это лишь подтвердило его невеселые предположения о природе живых существ. -дазай-кун,- его голос был тихим и ровным, как поверхность озера в безветренный день, но в этой глади угадывалась вся мощь надвигающейся бури. будучи главой мафии, мори перестал злиться на подобные мелочи. злость - эмоция расточительная и неэффективная. он лишь хладнокровно разрешал проблемы и карал, превращая наказание в безжалостный акт высшей справедливости.- кажется, мы с тобой договаривались о другом времяпровождении. дазай замер. все его я, все те осколки личности, что он так тщательно дробил мгновенно собрались в один тяжелый, леденящий комок страха и стыда. он попытался улыбнуться, сделать свое обычное, нарочито дурашливое лицо, но мышцы больше не слушались, предательски застыв в маске виновности. -я... просто проводил эксперимент,- первое, что пришло в опустевшую голову. ирония судьбы - человек, безупречно лгавший министрам и врагам, теперь просчитался, пытаясь обмануть того, кто знал его лучше, чем он сам. мори медленно вошел в комнату, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, похоронив последнюю призрачную надежду на спасение. он подошел вплотную, и его дорогой, удушающе-сладкий парфюм перебил едкий химический запах амфетамина, словно цивилизация подавляла дикость. -эксперимент? - мори мягко, но с неотвратимой силой взял его за подбородок, заставляя поднять голову. его глаза, темные и всевидящие, безжалостно изучали расширенные зрачки дазая, его бледное, покрытое тонкой испариной лицо.- над кем? над твоим телом? или над моим терпением? - слова прозвучали уже строже, и в них не осталось и тени снисходительности. в этот раз, казалось, не простят. босс милостиво, почти небрежно отпустил лицо подчиненного. -ты вновь решил сбежать. выбрал самый грязный и банальный побег. меня это огорчает. огай повернулся и вышел, бросив на прощание фразу, повисшую в воздухе приговором: -в моем кабинете. сейчас же.- кажется, он не будет разбираться здесь, зная, что лишние глаза могут легко застать такую неприглядную сцену. такой статный и властный человек, конечно же, уважал себя слишком сильно, чтобы унижаться до выяснений отношений в пыльной подсобке. дазай постоял мгновение, глядя в пустоту. желанный рай в пакетике вдруг стал выглядеть как дешевая, убогая его пародия, и все, что оставалось, - это идти на встречу с настоящим, пусть и безжалостным, судом. он медленно, с трудом заставил ноги двигаться, покорно поплелся на расправу, каждый шаг отдавался в висках глухим эхом, будто он шел по коридору, ведущему прямиком в его личный ад. в кабинете пахло дорогим коньяком и властью, этим густым, удушающим воздухом, который дазай ненавидел больше всего на свете. мори сидел в своем кресле, словно на троне, а на столе перед ним, на идеально отполированной поверхности, лежала одна-единственная таблетка. это пугало куда больше любого оружия или зверя. -садись, - приказал огай, и в его голосе не было места для возражений. дазай опустился в кресло, чувствуя себя не знатным мафиози портовой мафии, а провинившимся школьником, пойманным на курении за гаражами. ребенком, который получил двойку и вот-вот подвергнется суровому наказанию от строгого отца. -я устал вытаскивать тебя из химического дерьма, дазай-кун. я не позволю тебе так легко уничтожить твою жизнь. ты ищешь острых ощущений? я дам их тебе. он протянул таблетку, и этот жест был исполнен леденящего спокойствия. -это не наркотик. это седатив. он не подарит тебе побег. он заставит тебя остаться здесь. со мной. и прочувствовать каждую секунду последствий твоего выбора. дазай сглотнул, пытаясь протолкнуть комок в горле. выбор? у него не было выбора с самого момента, как он переступил порог этой организации. он взял таблетку и проглотил, не запивая. горький вкус прилип к нёбу, словно предвестник грядущей тоски. действие началось не сразу. сначала появилась тяжесть - в конечностях, в голове, в веках. маниакальная энергия, что только что звенела в его жилах, сменилась свинцовой апатией. мысли, еще недавно летавшие со скоростью света, теперь с трудом шевелились, как мухи в потоке. он чувствовал, как его разум гаснет, но не в желанном забвении, а в вынужденном, тоскливом заточении внутри собственного тела. -чувствуешь? -голос мори прозвучал как будто издалека, сквозь нарастающую вату в ушах. - это и есть реальность. та, от которой ты так хочешь сбежать. мори встал и подошел к нему. его тень накрыла дазая с головой, поглотив последние проблески сопротивления. пальцы мори коснулись его виска, медленно, почти с нежностью провели по щеке к шее, замерли на пульсе, отсчитывая замедляющиеся удары его сердца. -твое сердце бьется медленнее. ты больше не летишь. ты падаешь. и я единственный, кто может поймать тебя на дне. обычно безумно бессовестный и наглый мальчишка теперь боязливо отводит взгляд, его взор устремлен куда-то в трещинку на дорогом паркете, будто в ней он может найти спасение от происходящего. его поза -съежившаяся, подобранная под себя -кричала о желании исчезнуть, раствориться в воздухе. его прикосновения были не болью, а продолжением наказания. они были тяжелыми, медленными, пригвождающими к дивану. он раздевал его не как любовник, а как тюремщик, снимающий с заключенного последние лохмотья достоинства. каждая расстегнутая из пуговиц, каждый сдвинутый предмет одежды был очередным шагом в ритуале унижения. дазай не сопротивлялся. у него не было сил. седатив выжег в нем всю волю, оставив лишь жалкую, трепещущую оболочку. когда мори прикоснулся к его обнаженной коже, он вздрогнул, словно от удара током. его тело, лишенное химического щита, стало гиперчувствительным. каждое прикосновение обжигало, каждое движение отдавалось глухим эхом в его опустошенном сознании, и он был вынужден ощущать все - и холодный воздух, и взгляд мори, и собственный стыд - с невыносимой остротой. огаю же, в свою очередь, конечно, было интересно, насколько можно унизить самого ценного своего сотрудника, как можно оскорбить острый ум, который теперь был затуманен химией и страхом. он элегантным, но все так же сохраняя власть жестом, снимает пиджак, который с шорохом падает на пол, словно сбрасывая последние условности. неспешно, почти ритуально, мори, наконец, расстегивает ширинку, заставляя осаму утонуть в этом унижении, стать его соучастником и свидетелем одновременно. осаму страшно наблюдать за этим, в груди чувствуется леденящий страх, а в горле подкатывает тошнота, вызванная коктейлем из транквилизаторов и чистого ужаса. в глазах плывет, мир теряет четкие очертания, в то время как сам момент кажется безумно медленным, растянутым в липкую, бесконечную пелену. мори хотелось максимально продлить и без того казавшиеся долгими муки дазая. он неспешно, с почти хирургической точностью, кладет мальчишку на спину, на леденящий кожу кожаный диван. он наслаждается своим творением - этим хрупким, сломанным существом у него в руках. он прижимает пальцы к ребрам, которые так легко пересчитать, ощущая под кожей хрупкий каркас жизни. он облизывает бледную, почти фарфоровую кожу, как зверь, что наслаждается своей добычей, вычерчивает невидимые узоры кончиками пальцев, как врач, который внимательно ощупывает пациента. ох, как приятно порой воспринимать важного для тебя человека просто как мясо, как материал-но лишь в определенные, избранные моменты. порой босс представлял, как скальпелем будет выводить эти узоры, заменит им пальцы. как кожа разойдется под элегантным жестом. как его мальчик будет очаровательно плакать. старший не отказывает себе в удовольствии прижаться ухом к его груди и послушать стук сердца — этот неровный, испуганный ритм. сжать бы в руке его, выжать всю кровь. молодая кровь, плоть, неразвившийся организм. все эти темные мысли заставляют даже опытного мужчину на мгновение смутиться в своих же помыслах. это не было страстью. это было присвоением. мори доказывал свою власть на самом примитивном, биологическом уровне. он заставлял его чувствовать каждую клеточку своего тела, которое он так презирал и так хотел уничтожить. страдание, безусловно, шло дазаю. его ничего не понимающее, отрешенное лицо выдавало отчаяннее, которое теперь, он знал, не оставит его уже никогда. коричневые волосы раскидались по темной коже дивана, напоминая хрупкие ветки засохшего дерева. он чувствует свое незавидное положение и прикрывает рот рукой, тихо начиная плакать. слезы льются уже сами, помимо его воли, но он все еще пытается не показывать мори всю глубину своей слабости, пытается заглушить всхлипы, превращая их в беззвучную дрожь. но унижение, увы, настигает его вновь, обрушивается всей тяжестью, пригвождая к месту позорным столбом. мори резко переворачивает подопечного, и мир для дазая сужается до кожи дивана, упирающейся в щеку, и собственного предательского сердца, стучащего где-то в горле. он поглаживает белые, почти прозрачные ягодицы, изучающе, будто оценивая мрамор для будущей скульптуры, а после медленно, неумолимо пронзает тело младшего. огай наклоняется и берет осаму за шею, продолжая вторжение, и этот захват - не про удушье, а про абсолютный контроль, про невозможность отвести взгляд, про необходимость принять все до конца. когда мори вошел в него, дазай закусил губу до крови, чтобы не застонать. это не была боль, нет. это было что-то неизмеримо хуже. это было тотальное, всепоглощающее унижение. его тело, против его воли, отзывалось на вторжение, предавая его самым постыдным образом. слезы текли по его щекам сами собой, тихие, беззвучные слезы стыда и бессилия, каковые было не остановить. мори входит в него, совсем не церемонясь. он не теряет самообладания, но делает все, что желает, с методичной, безжалостной точностью. тепло юношеского тела, костлявого и болезненного, не может не удовлетворять его властной природе. ах, как красиво стекали струйки красной крови по белоснежной коже. по худощавым, подтянутым бедрам. они оставались лепестками алых роз на темной обивке дивана. мори, вероятно, отдал за этот диван целое состояние. неужто и того не жаль? дазай жмурится, сжимает кожу дивана в пальцах, кусает губы до крови, лишь бы не вскрикнуть. больно. будто что-то протыкает его внутренние органы, копошится в самых сокровенных глубинах. этот странный экстаз старшего, поднимающийся с каждым толчком все ближе, от которого контролировать себя и свои слова совершенно нет ни сил, ни желания. осаму должен получить хороший урок, ибо терпение не вечно даже у мори. его тело, преданное им же самим, лишенное воли и защиты, против его воли реагировало на вторжение, сжигая его изнутри стыдом. тихие, беззвучные слезы текли по его щекам, оставляя соленые дорожки на онемевшей коже. дазай не мог их сдержать - они были такими же непроизвольными, как и его предательское дыхание, сбивавшееся в такт размеренным движениям мори. мори наблюдал за ним с тем же холодным, клиническим интересом, с каким следил за ходом сложной операции. старший видел каждую слезу, каждую судорожную гримасу, слышал каждый сдавленный вздох. -ты хотел забыться, - бархатно прошептал он ему в ухо, и его горячее дыхание обжигало. - но я заставлю тебя помнить. помнить это. помнить, кому ты принадлежишь. в своем падении, в своем позоре, в своей никчемности. ты мой, только мой. никакой наркотик не сможет это изменить и избавить тебя от этого. осаму закрывает глаза, но даже в темноте он видел это - бездонные, всевидящие глаза мори, в которых тонуло его раздробленное «я». в этой тяжелой, седативной пустоте, на самом дне унижения, к нему пришло страшное, окончательное осознание. он страстно искал способ самоубийства, а нашел нечто иное. он нашел своего вечного палача, свою самую прочную темницу и того единственного человека, для которого его падение было не концом, а лишь еще одной главой в их бесконечной, извращенной истории. и пока тело его двигалось в такт чужим толчкам, а разум тонул в химическом тумане, послушный воле огая, он понял, что это, возможно, и есть та самая смерть, которую он так долго искал - смерть воли, смерть надежды, смерть самого себя, растянутая на всю оставшуюся жизнь. порой он разглядывал красоту в своих страданиях. именно в такие моменты, когда наступало забвение, отрешенность, и он мог наблюдать со стороны. такие мгновения казались дазаю и вправду волшебными. не эйфория, не отчаяние, а трепетное, леденящее восхищение. как при виде прекрасной, но печальной картины, как при чтении трагических стихов. поистине завораживающее мастерство художественных образов, где главным произведением искусства было его собственное разрушение. страдание, понял он, тоже бывает красивым. и в этой красоте заключалась его самая страшная и невыносимая пытка.