Голубые чертики в его глазах.

      Тишина в особняке была привычной, но сегодня у нее был особый, колючий привкус. Лололошка молча ковырял вилкой омлет, который готовил Джон — тот самый омлет, который он раньше уплетал за обе щеки. Сегодня же он стоял на тарелке нетронутым холмиком обиды.       Все началось с того самого момента, когда к ним в гости заскочила некая эльфийка, знакомая Джона. Агент из соседнего клана, которая появилась пару дней назад для переговоров. Высокая, статная, с острыми ушами и таким же острым, насмешливым взглядом. И она смотрела все время на Джона, не замечая самого Лололошку, его иногда вылетающие фразы из уст (хотя челюсти у него чаще были сжаты от напряжения и обиды). А Харрис, как ни странно, смотрел на нее. Ну, то есть не смотрел, а вел переговоры и, черт бы его побрал, флиртовал с ней! Да, Ло привык к тому, что Джон очень подвешен за язык, у того проскальзывает токсичная манера общения и он постоянно шутит и что-то дерзко высказывает, но... Парень прям чувствовал то, как Джон засматривается на эту... девушку. Да он был уверен, что его эго с ней флиртует! Ф-л-и-р-т-у-е-т! Лололошка видел! Видел, как его взгляд задерживался на ней дольше, чем на карте местности. Видел, как они стояли слишком близко у карты с маршрутами и о чем-то шептались, а Джон еще миленько улыбался, заглядывая ей в глаза.       А потом она ушла, бросив на прощание: «Всегда рада сотрудничеству, Джон. Ты знаешь, где меня найти».       И Лололошку будто подменили.       Он перестал болтать. Перестал крутиться вокруг Джона, как навязчивая мушка. Он демонстративно молчал, уходил, хлопал дверьми и отвечал на прямые вопросы односложным «угу» или «ага».       Ему было неприятно, в груди постоянно появлялся раскаленный свинец, заставляющий его возвращаться в то время, когда эльф была у них. Он просто не мог этого забыть, даже если и неделя близилась к концу. Ему было очень тяжело это перенести спокойно. Хотелось бы просто запереться в комнате и лежать неподвижно оставшееся время. Пусть все сами решают, что такого делать дальше, как быть и, вообще, пусть несут сами ответственность вместо него.       Джона это сначала раздражало. Он не понимал, что такого произошло и что он успел сделать, что к нему проявляют такое отношение. Юноша соврет, если скажет, что подобное поведение его человека не ранит. Да, парень научился говорить о своих чувствах рядом с Лололошкой, проявлять их. Естественно, сейчас, не понимая, что случилось, он имеет полное право от этого беситься. Потом же это начало напрягать, ставя его в тупик, не зная, что делать в данной ситуации. Он пытался спросить напрямую, в чем дело, выловить мироходца, поймать в коридорах, на кухне и в других комнатах, но Лололошка фыркал и уворачивался, как угорь. Он даже попробовал подкупить его новым игровым контроллером — бесполезно. Обида была сильнее.       — Да что с тобой творится, Лололошка!? — Кричал в след уходящему Харрис, но в ответ получал лишь гневный взгляд голубых глаз (и то, если у юноши настроение было чуть выше обычного). — Прекрати меня игнорировать и поговори уже!       — Нам не о чем с тобой разговаривать, Джон. — Грубо и холодно отвечал парень. — У меня много дел, я спешу.       И, разворачиваясь, тот уходил, а если Джон пытался его остановить, то просто испарялся на месте. Да, брюнет мог применить преследование Искры, но его настолько вымораживала ситуация, что он забывал даже базовые вещи.       — Да что б тебя...       Джон выдыхал, пытаясь себя успокоить. Горечь заседала в его горле каждый раз после разговора с Лололошкой, и каждый, мать его, раз Ло отвечал не свойственным себе тоном. Надо же просто взять и сесть вместе, чтобы как взрослые люди поговорить, выяснить отношения и узнать причину чужой обиды! Нет же, Лололошке нужно взбесить его до черных точек в глазах, поманипулировать его чувствами, устроить эмоциональные качели, вызывая чувство вины и злости. В груди щемило, хотелось просто схватить его и...       А ведь верно... Кто ему мешает так и сделать? Не хочет по-хорошему? Будет по-плохому. Сам доигрался, Харрис не из терпеливых.       В один из дней, сталкиваясь с юношей в коридоре, Джон решил действовать.       — Давай поговорим, Ло. — Остановив рукой, преграждая ему путь, говорит Харрис. В его голосе полно решимости, казалось, больше, чем в предыдущих встречах.       Конечно, Лололошка это услышал. Но его лицо в один миг исказилось в непонятной гримасе для Джона. Сам же парень снова вернулся в тот день, когда видел насколько близко стояли и смеялись двое ребят. Да, он понимал, что это все по-детски, надо было просто сказать прямо и забыть, но почему-то... Вот почему-то он не мог! Не мог и все! И не вам его судить.       — Нам есть о чем говорить? — Скрещивая руки на груди, спрашивает брюнет. — Мне сейчас не до тебя, Джон. У меня много дел.       — Много дел? — Ядовито усмехается Харрис, приближаясь к Ло. — Настолько много, что просто не можешь уделить время своему, черт возьми, п...       — Именно, Джон. — Грубо прервал его Лололошка. Хотя он и отступал до этого, но все же слегка наклонился вперед, глядя поверх очков. — Много дел. Мне. Нет. До. Тебя. Времени.       — Я повторяю последний раз, Лололошка. Я хочу выяснить с тобой отношения! Мы взрослые люди, так...       — Выяснить отношения? — Прыснул Ло, отодвигаясь от парня. Он посмотрел в сторону, а после резко стал серьезным. — С каких это пор ты со мной решаешь выяснять отношения? Не тебе ли всегда плевать на чувства других людей? Иди себе даль...       Джон резко толкнул Лололошку со всей силы, из-за чего тот больно врезался спиной в стену, прошипев. Он даже возразить не успел, когда осознал, что его загнали в угол коридора, откуда уже не было путей к отступлению, а Джон уперся руками в стены по обе стороны от него, запирая в клетке из собственного тела. Ярость горела в его карих глазах.       — Я ненавижу, когда меня прерывают, и ты об этом знаешь! Я пытаюсь всю неделю наладить с тобой контакт, если ты не заметил, всю неделю бегаю как угорелый, лишь бы великий Лололошка решил хотя бы взглянуть на меня! Мы вроде взрослые люди, которым уже есть по восемнадцать лет, но почему-то один из нас, и казалось бы, мой человек, ведет себя далеко не на свой возраст, играя в детские обидки, вместо того, чтобы как адекватный человек взять и объяснить причину своих проблем!       — Ну так чего ты за мной гоняешься!? — Вскипел Лололошка, отталкиваясь от стены и тыкая пальцем в грудь Джона, отчего тот на секунду опешил. — Я тебя просил? Забей же на меня, Джон, забей! Как всегда делал, просто возьми и забудь! Тебе ли не плевать? О, бедненький, как угорелый носится, вот оно, да! Устал, небось? Плевать я хотел на что похоже мое поведение, если я так себя веду, значит есть причины.       Удивительно было в принципе, что Джон не опустил руки при первой же попытке, а действительно хотел выяснить их отношения. Другие бы на его месте просто бы забили, но Харрис чувствовал, что что-то не так... Тем более, своего Лололошку он оставлять с этим не хотел. Никогда.       — Ты собираешься до скончания веков дуться или назовешь причину этого детского сада? — его голос был ровным, но в нем слышалось стальное терпение, подходившее к концу.       Лололошка, удивившись резкому спокойствию юноши, упал обратно на стену и отвернулся, глядя в сторону, а его щеки почему-то резко стали пылать.       — Я не дуюсь. Мне просто не о чем с тобой говорить.       Джон вскинул одну бровь. Ему хотелось взяться за очки и припустить их, чтобы парень напротив видел его недоумение и неверие, но он не собирался давать ему свободу, держа юношу между своим телом и стеной.       — Вранье, — отрезал Джон. — Со мной и не о чем говорить после визита той эльфийки?       Лололошка резко взглянул на Джона, но вместо того, чтобы встретиться с чужими глазами, он увидел осознание и удивление в них.       — Погоди... Эльф...       Существо, вырвавшееся наружу, будто подожгло фитиль. Харрис увидел в глазах Лололошки, как плясали голубые чертики ревности. До него в один миг дошло все. Поведение, обида, замкнутость, разочарование и прочее, что было в парне. Это же так очевидно... Вот что происходило с разумом его эго, пока тот гонялся за ним по всему особняку.       — Это все из-за нее? Но почему? — Тише стал говорить парень.       Ло поморщился, почему-то резко стало душно, из-за чего тот поправил свой воротник.       — Да какая разница! Лети к своей эльфийке, раз вам так весело было! У вас там, наверное, полно «секретных миссий», которые еще не выполнены.       — Так мы же с тобой эти миссии и создаем...       Джон смотрел на него — на сжатые кулаки, на дрожащие губы, на искаженное обидой лицо. И вдруг его собственное напряженное выражение смягчилось. В уголках губ заплясала тень понимающей усмешки. Пазл сложился. О, как же все это было очевидно.       Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание смешалось с дыханием Лололошки.       — Да ты… ревнуешь, что ли? — прошипел он, и в его голосе звучало нечто среднее между изумлением и торжеством.       Лололошка застыл на секунду, пойманный на месте преступления. Его броня из обиды дала трещину, обнажив уязвимость. Но гордость не позволила сдаться.       — Еще чего! — выпалил он, пытаясь вырваться. — С чего это я буду ревновать тебя к этой… этой…       Дальнейшие слова утонули в его же собственном вскрике, потому что Джон не стал ничего говорить. Он действовал.       Его губы грубо прижались к губам Лололошки, запечатывая любой протест. Этот поцелуй не был нежным. Он был жестким, властным, почти карательным. В нем было: «Заткнись. Хватит нести чушь». И в то же время: «Ты мой. И только мой».       Лололошка пытался сопротивляться, отпихиваясь ладонями от его груди, но его тело предало его. Оно обмякло, ответило на поцелуй с той же яростью, с какой только что злилось. Наконец-то, наконец-то этот кошмар неопределенности закончился. Ревность, едкая и горькая, начала переплавляться в нечто горячее и острое — в осознание, что его чувства не просто заметили, а приняли в такой грубой, джоновой манере.       Джон оторвался, его дыхание сбилось. Он прижал лоб ко лбу Лололошки, его глаза горели.       — Дурак, — выдохнул он хрипло. — Никакой эльфийки. Никогда не было и не будет. Скажи мне, почему ты вообще решил себе что-то надумать?       Лололошка сжал губы, не решаясь произносить свои мысли вслух, а Джон спокойно ждал, спускаясь губами все ниже. Сначала прикусил мочку уха, сразу же зализав свои действия, после спустился влажными поцелуями к шее, ключицам... Тихий стон вырвался из горла Ло, он зажмурился, заставляя себя дышать ровно. Мозги уже плавились.       — Я... Ты флиртовал с ней, в открытую, Джон, передо мной.       Джон резко укусил за пульсирующую жилку на шее, а после поднял голову, заглядывая в туманные голубые глаза. Прекрасные. Его лицо находилось слишком близко, из-за чего те дышали словно одним воздухом на двоих.       — Я? Да когда такое было, Ло? Я не помню, чтобы хоть как-то говорил ей...       — Я слушал ваш диалог, Джон, не забыл? Я был рядом. И твоя манера явно была похожа на флирт. И ваши взгляды...       Джон снова опустился к шее Лололошки, оставляя поцелуи и следы на бледной коже.       — Ваши, мхм, взгляды... Они были такими... милыми... что аж тошно вспоминать. А как ты ей улыбался, Джон. — Последнюю фразу тот сказал слишком остро и холодно, из-за чего Джону пришлось отстраниться снова.       — Ты действительно дурачок, симпапусик. — Усмехнулся Харрис, приближаясь к губами Ло и проговаривая следующие слова так, что касался их: — Я так себя вести позволяю только рядом с тобой, а с той девушкой и в помине флиртом не пахло. Не знаю, что там твоя голова навыдумывала...       — По твоему сказать ей о ее великих и прекрасных глазах и о том, как она хорошо смотрится в такой одежде это не флирт? — вскипел Лололошка, отталкивая Джона, но тот ни на миллиметр не сдвинулся.       — Господи, Ло... — выдохнул Джон и в одно мгновение ворвался в тело Лололошки.       Слияние произошло резко, из-за чего Ло даже не успел опомниться, когда уже чувствовал двойное возбуждение в штанах и чужое присутствие внутри. Рука сама потянулась к ширинке, расстегивая ее, в то время как в голове всплывали воспоминания того дня и мысли Джона.       На самом деле, Лололошка себе действительно много чего выдумал. В словах и действиях Джона не было ничего, что напоминало бы флирт или какую-то заинтересованность, Ло чувствовал, что Харрис постоянно оборачивался на парня и не мог свести взгляд, и как тому было сложно концентрироваться на миссии, когда тот стоял рядом.       После Джон снова вернулся в свое тело и снова прижимал брюнета к стене. Слов и не нужно было, Лололошка все понял, хотя все равно почему-то хотел немного повыделываться.       Воздух в коридоре сгустился, стал тягучим и звенящим. Лололошка, прижатый к холодной стене, пытался выскользнуть, но Джон был неумолим. Его тело, мощное и неподвижное, стало живой клеткой.       — Кончай дуться, я же тебе уже все показал, — голос Джона был низким, беззвучным раскатом грома прямо у его уха. — И не притворяйся, что не понял ничего. Надоело.       — Я не дуюсь! — попытался вырваться Лололошка, но его запястье было зажато в железной хватке и прижато к стене над головой. Этот жест, одновременно унизительный и возбуждающий, вышиб из него остатки воздуха.       А еще он почему-то вспомнил, каково было двойное ощущение, когда он слился с Джоном, и как этот черт расстегнул ему ширинку, играясь.       Джон не спорил. Он действовал. Его свободная рука скользнула вниз, ладонь легла на напряженную ткань брюк, где уже угадывалась твердая, предательская выпуклость. Лололошка ахнул, пытаясь выгнуться, но ему некуда было деться.       — Вот оно, — прошипел Джон, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — А говоришь, не дуюсь.       Его пальцы принялись за свою работу — не с нежностью, а с методичной, безжалостной точностью. Через слой ткани он передавливал, тер, стимулировал, находя нужные точки с пугающей проницательностью. Это был не ласковый жест. Еще одна форма выбивания правды из его непокорного тела.       Лололошка зажмурился, подавляя стон, не желая, чтобы его кто-нибудь услышал в этом доме. Волны жара накатывали на него одна за другой, смывая обиду, злость, оставляя только всепоглощающее, постыдное наслаждение. Он упирался головой в стену, его бедра непроизвольно двигались навстречу каждому толчку. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту мгновенную капитуляцию, но его тело, дрожащее и покрытое испариной, принадлежало уже не ему.       Джон наблюдал за ним с тем же выражением, с каким изучал карту боя. Он видел, как краснеют уши Лололошки, как вздрагивают веки, как срывается с губ короткий, сдавленный выдох. Он чувствовал, как то тело, что он держал, плавилось в его руках, и это давало ему ощущение полной, абсолютной власти.       Лололошка был уже на грани. Дыхание стало хриплым, прерывистым, в висках стучало. Еще секунда, еще одно движение — и он бы потерял контроль, но в этот самый момент, когда его мускулы напряглись для финального спазма, Джон… остановился.       Его рука предательски убралась. Лололошка бессильно ахнул, его тело пронзила судорога неудовлетворенного желания. Он стоял, дрожа, униженный и опустошенный.       Джон окинул его довольным взглядом хищника.       — Хватит игр в коридоре, — произнес он спокойно и, вновь схватив его за запястье, грубо поволок за собой в сторону своей спальни.       Лололошка не сопротивлялся. Он мог лишь беспомощно семенить за ним, его разум был пуст, а тело кричало о необходимости закончить то, что было так безжалостно начато. Дверь в спальню захлопнулась, оставив снаружи мир, в котором существовали обиды, эльфийки и все остальное. Здесь и сейчас существовали только они, и намерение Джона было ясным и неотвратимым, как приговор.       На этот раз не было медлительности или нежности. Была стремительность, рожденная долгим напряжением. Одежда срывалась быстро, до нее чуть ли докосались, как она уже валялась где-то на полу или тумбе, прикосновения были грубыми, почти жестокими, но от этого — только честнее.       Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь слабым светом из-под штор, и запах кожи, металла и чистоты — фирменный аромат Джона.       Он не повел Лололошку к кровати. Он его туда опрокинул. Рывком за запястье, сбив с ног, так что тот грузно рухнул на широкое ложе, отскакивая на упругом матрасе. Прежде чем Лололошка успел опомниться или попытаться встать, Джон был уже над ним, одним коленом прижимая его бедра к матрасу, снова запирая его, но теперь в клетке из простыней и собственного тела.       Его руки, сильные и ловкие, были безжалостны в своей эффективности. Остатки одежды с Лололошки были сдернуты резкими, отрывистыми движениями. Ткань рвалась с тихим хрустом, но ни один из них не обратил на это внимания. Лололошка лежал, обнаженный, дрожащий, его кожа пылала под холодным воздухом комнаты и под еще более холодным, изучающим взглядом Джона.       Губы Джона обжигали его шею, ключицы, грудь, оставляя на теле темные, багровые следы, которые завтра будут напоминать о происшедшем. Его зубы сжимали сосок, заставляя Лололошку выть и выгибаться, не в силах понять, боль это или невыносимое наслаждение.       Одна рука Джона продолжала прижимать его запястье к матрасу, в то время как другая пустилась в путешествие по его телу, скользя вниз, к внутренней поверхности бедер. Лололошка инстинктивно попытался сомкнуть ноги, но чужое колено не позволило. Паника, острая и пьянящая, смешалась с предвкушением.       — Расслабься, — прозвучал низкий, властный голос, но это не было просьбой. Это был приказ.       Пальцы, смазанные чем-то холодным и скользким, что Джон достал, не отрывая от него взгляда, нашли цель. Первое прикосновение к сфинктеру заставило Лололошку вздрогнуть всем телом и попытаться отползти.       — Не двигайся, — последовала очередная команда, и давление на его запястье усилилось.       И начался медленный, методичный процесс растягивания. Это было ласковым и достаточно соблазняющим. Джон смотрел ему прямо в глаза со всей нежностью, показывая, что тому нечего бояться, он целовал его в уголок губ и слегка улыбался, позволяя Лололошке расслабиться. Один палец двигался с упорной, неумолимой настойчивостью, пока мускулы не поддались, не впустили его внутрь. Потом второй. Боли не было, ни острой, ни непривычной, Джон хорошо справлялся со своей задачей, хотя Лололошке все равно было странно ощущать движение чужих пальцев внутри себя. Он закусил губу, чтобы не застонать, потому что это было слишком возбуждающе для него: от одной мысли, чьи пальцы в нем, несмотря на то, что совсем пока не ощущал удовольствия. Но вскоре, за неприятным ощущением, следовало странное чувство наполненности, растяжения, и его собственное тело предательски начало подстраиваться под этот захват, отвечать на него глухой, пульсирующей волной тепла.       Джон наблюдал за его лицом, за сменой выражений — от страха и неловкости до потерянности и зарождающегося сладострастия. Он видел, как тело Лололошки постепенно сдается, открывается ему, и в его глазах вспыхивал огонь первобытного триумфа. Он не просто готовил его. Он переделывал, приучал к себе, к своему размеру, к своему праву владеть им.       Когда он добавил третий палец, Лололошка застонал уже громко, продолжительно, его бедра затряслись. Боль смешалась с таким интенсивным ощущением полноты, что ему показалось, будто его разрывают на части, чтобы собрать заново.       — Готов, — констатировал Джон, и его голос прозвучал хрипло. Он медленно извлек пальцы, оставив Лололошку чувствовать себя пустым и разломленным, и встал над ним, чтобы сбросить с себя последние детали одежды.              Джон опустился на кровать рядом с ним, его движение было не резким, а плавным, почти весомым. Он не набросился, не прижал силой. Вместо этого его рука, та самая, что только что держала его в ежовых рукавицах, коснулась щеки Лололошки. Прикосновение было удивительно нежным, почти исследующим. Большой палец провел по скуле, стирая след неудавшейся слезы, когда тот растягивал парня.       — Успокойся, — его голос прозвучал тише, низкий бархатный гул, который не приказывал, не дерзил в своей манере, а уговаривал. — Я не сделаю тебе больно.       И в этих словах не было слабости. Была уверенность. Уверенность в том, что ему не нужна сила, чтобы взять то, что и так уже принадлежит ему по праву этой безумной, взаимной одержимости.       Он наклонился и слился с ним в поцелуе. Но на этот раз это не было захватом и грубостью. Это было медленное, глубокое погружение. Поцелуй, который заставлял дышать в унисон, который вытягивал из глубины ответное, робкое, а потом все более смелое участие. Лололошка ответил, его руки поднялись и запутались в волосах Джона, не удерживая, а просто прикасаясь, ощущая.       И когда Джон, наконец, вошел в него, это было не вторжение. Это было медленное, неумолимое заполнение. Лололошка вскрикнул, впиваясь пальцами в его спину. Глаза распахнулись от изумления. Это было не просто актом любви, это было стиранием всяких следов воображаемой соперницы, которую себе выдумал Ло, и утверждением единственного, кто имел значение. Каждое движение было клятвой: «Вот кого я хочу. Вот с кем я флиртую. Вот кому я принадлежу». Да, было больно, тупое, растягивающее ощущение, но оно тонуло в волне чего-то большего — близости, невероятной интимности. Джон не двигался, давая ему привыкнуть, прижав лоб к его лбу, его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с его собственным.       — Нормально? — тихо выдохнул он, целуя в лоб своего парня, и этот простой вопрос, проявление заботы, сломал последние барьеры.       Внутри было слишком узко, из-за чего тот держался, чтобы не закончить начатое.       А ведь если так подумать... Это первый раз за весь их период, проведенный вместе.       Лололошка кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сам потянулся к нему, обвивая его ноги своими.       И тогда началось движение. Медленное, глубокое, бесконечно выверенное. Каждый толчок был утверждением, стирающий оставшиеся границы между ними. Страсть, которую они так долго подавляли — один в бегстве, другой в холодном наблюдении — вырвалась на свободу и запылала между ними. Руки Джона скользили по его телу, зажигая огонь. Его губы находили чужие губы, шею, плечи в поцелуях, которые были уже не отметинами, а клятвами.       Лололошка отдался этому потоку полностью. Его стоны теперь были от наслаждения, чистого и оглушительного. Он обнимал Джона, впивался пальцами в его спину, тянулся навстречу каждому движению, чувствуя, как внутри него что-то распрямляется, расцветает под его напором.       Это не была борьба за власть. Это был танец. Грубый, страстный, но бесконечно гармоничный. Они двигались в унисон, как две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга. И когда кульминация накрыла их волной, смывающей все мысли и границы, это был не крик завоевателя и не стон побежденного. Это был общий, прерывистый, срывающийся крик, в котором слились воедино два голоса, два сердца, две души, нашедшие, наконец, не просто покой, а дом — в жарком, трепещущем теле друг друга.       А потом, уже после, лежа в развороченной постели, Лололошка, прижавшись к горячей груди Джона, тихо пробормотал в кожу:       — У нее уши… как у летучей мыши.       — Блин, Ло...       Джон лишь тихо хрипло рассмеялся, и его рука крепче сжала его плечо. Сезон ревности был официально закрыт.