Мои трясущиеся руки выводят на листе слова

Холодный ветер продувал меня до костей, но желания накинуть кофту, лежащую сбоку от меня – не было. Во рту расплывался сладкий вкус, который совсем недавно стал неотъемлемой частью моей жизни. Я выдыхал дым на улицу. На эту умиротворенную улицу, освещаемую только одним фонарем. Было уже за полночь. В других квартирах свет не горел – все умные давно ушли спать. Один я, отбитый, стоял на балконе с сигаретой в зубах, думая, что никотин поможет усмирить бессоницу. Наивно, даже рецепты психологов не помогали, а мы говорим про табак. Изредко проносились выстрелами скрипеж шин на трассе. Все это наигранное спокойствие вокруг меня казалось сатирой. Руки дрожали. Наверное, виной этому – осенние заморозки, как я сказал раннее: я стоял в неподходящей для такой погоды одежде. Точно же дело не в том, что мои раздражённые глаза зацепили двух парней, смех и наезды друг на друга которых заполнили всю эту, блять, и так нервозную тишину. Замерзшие конечности судорожно достали из пачки последние сигареты, поджигая во рту. Очередной глубокий вдох никотина должен был успокоить и не дать проявиться моему жалкому и слабому состоянию, но меня уже не берет. И вот, я стоя на этом заебавшем балконе, начинаю выдирать по новой свои волосы, царапать ногтями собственные руки. Слезы уже не идут, мне кажется, я давно истратил последние. Вместо этого хочется просто кричать, звать на помощь как сумасшедший – чтобы об этой трагедии узнал каждый; чтобы любой невинный прочувствовал подобное на себе: понял как мне тяжело; чтоб никто не довольствовал жизнью пока я страдаю. Я стал задыхаться. Я пытался выкашлять табачный дым, облокотился на окно. Потихоньку съежал на пол, мне не хватало воздуха. Я надрыно старался его захватить, стремился делать глубокие вдохи, но получались наплывами только короткие и лихорадочные. Меня душили. Мне кто то определенно перекрывал воздух. В ушах отчётливо звенел мой учащенный пульс, картинка плыла перед глазами. Это был несчастный случай. Водитель даже не понёс должного наказания, я не смог, я пытался. Но я сдался. Какое это имеет значение, если сейчас ты обыденно разлагаешься в своей деревянной блокаде, кормишь собственной плотью всякую живность, при жизни которую ненавидел? А мог бы жить. Звон сменил пульс в ушах и стал перебивать разговоры на улице, он противно разносился в голове, с дикостью пронизывая каждый участок моего тела. В ослабленных руках я держал помятую пачку докуренных сигарет. Ты тогда держал такие же. Точь в точь Месяц назад тебя не стало. В тот день мы прогуливались с тобой прямо как эти два друга по дворам. Ты настырно пытался подсадить меня на курение, говорил бросать свой ЗОЖ – с ним всю жизнь проебу. Ты знал что меня воротит от дыма сигарет, но назло выдувал все прямо мне в лицо. Мне запомнилось как ты смеялся когда я заикнулся про недовольство матери в сторону никотина. Ты поспешно на публику сделал вывод, что я противлюсь твоей пропаганде из за запретов старших. Меня это тоже рассмешило, но я стал быстро искать оправдания. Мы находили развлечение на каждом шагу, смеялись с любой незначительности, обсуждали все и вся. Ты вечно любил меня подкалывать, а после: смотреть как я начинаю закипать. Я никогда не злился на тебя по настоящему. Всего лишь играл под образ, все обиды забывал через пять минут. Ты это знал. Свет луны и другие более незначительные источники освещения падали на твое смазливое лицо. Ты рассказывал мне про новую группу солистов, поисняя их лор, лажа в их грязном белье. Мне это было неинтересно, но твои светящиеся диалогом глаза заставляли меня вникать в разговор. И вот я заторможенный киваю каждому твоему слову и не могу оторвать от них взгляд. Далее ты мне рассказал о своих планах: ты желал успешной жизни. У тебя все было продумано. Ты бы не пропал, я бы этому не позволил. Знаешь, мне никогда не удавалось с кем то нарушать закон с такой же легкостью как с тобой. Для тебя подобное было обыденностью. Наверное, ты меня тянул ко дну, но без тебя я упал туда в одиночестве и намного быстрее. Время подходило к концу, мне надо было пораньше домой. Мы уже стояли на развилке. Ты меня обнял, бодряще улыбнулся. Перед своим уходом ты сказал, что не умрешь, пока не заставишь скурить меня хоть одну сигарету. Ты наврал, но после твоей смерти я скурил больше, чем ты за всю свою недолгую жизнь. Тебя тогда сбила машина. Ты шёл в наушниках, слушал «порез на собаке», музыку которых я тебе посоветовал. Это замедлило твою резкость, ты слишком увлекся. Стоило бы смотреть по сторонам, хотя вряд ли бы тебя это уберегло – водитель был пьян в хламину. Пятница же. Тринадцатое число. Ты умер не сразу, ты мучился перед смертью, скончался в скорой помощи. В тот день умерли мы вдвоем, но ты попал в рай, а я остался в этом нескончаемом аду. Я был на твоих похоронах, но перед до мной в гробу лежал уже ты. Он не был на тебя похож. Бледная, позеленевшая кожа с повреждениями, которых не перекрыть. Под кукольно закрытыми глазами висели тяжёлые впадины синяков. Это безэмоциональное лицо вводило меня в панику. Недавно на таком же расплывалась широкая улыбка, но точно не на этом. Это же не ты, правда? Почему на надгробии твое имя, как эта оболочка имеет право им подписываться? Почему вокруг чёрным массивом налеплены твои родственники? Кого они провожают в последний путь? Ты не говорил что у тебя кто то умер. Моя трясущиеся рука выпадом вцепилась в его плечо. Я стал его трясти: пусть гад проснется, откроет глаза. Это не можешь быть ты. Ты говорил что умрешь после меня, а значит это лишь жалкий двойник. Никто не смеет быть похожим на тебя. Ты уникален, неповторим и незаменим, его жалкие попытки вздувают мне вену на виске. Мои яростные слезы падали на это неживое лицо. Я скалился, сквозь зубы проговаривал негодования. Я не слышал что кричали другие, меня силой оттащили от него. Меня ударили не раз по лицу – это привело в чувства. Я смотрел на все издалека. Это все же был ты. Над тобой склонилась твоя мать, она захлебывалась в слезах, гладила тебя по голове, поправляла твой нелепый костюм. Ты подобное не надевал даже первого числа на линейку. Я плакал, рыдал днями. Но так и не смирился. Прошёл все круги ада просто разлагаясь в кровати. Меня твоя смерть раздавила тяжёлой подошвой, оставила отчётливый след на лице и вовсе позабыла, а сил не осталось даже подняться с грязной местности. Шманала температура от бесконечных истерик, а счет времени с самого начала был успешно потерян. Моим единственным источником социализации всегда был ты. Считай, пропал я. Я перестал есть. По ощущениям скинул килограмм десять точно. Я не был в состоянии элементарно встать с кровати, про готовку речь и не идет. Позже в зеркале я увидел человека, что выглядел неживее тебя в тот день. Меня больше не тошнило от дыма сигарет – сам от себя запах не учуишь. Сначала, мне дарила временное спокойствие одна сигара, потом – две, потом – все пачка за раз. И брал я именно те, которые видел всегда у тебя в руках. Знаешь, Дань, мне хотелось думать что ты просто переехал из этого угрюмого городка, ведь у тебя всегда были планы на Питер. Я который раз прокручивал в голове все моменты с тобой начиная с первого класса. Даже сейчас, когда очередная истерика оступала – я вспоминал тебя. Такого всегда веселого и заводящего мальчишку, которого я потерял. Мой мозг затуманен, я не вижу жизни без тебя. Поэтому я начинаю вылазить из закрытой позы и смотреть в это, обкуренное с ног до головы, окно. Сейчас там уже никто не ходит, все окончательно стихло, предвкушая моих последствующих действий. Меня до сих пор трясет и я все также не смотрю в сторону кофты. Я минуту стою и вглядываясь в это окно – мне нечего бояться. Я глотал таблетки и меня откачали. Вряд ли такая же тактика поможет, если спрыгнуть с пятого этажа. Меня ничего здесь не держит. У меня никогда не было любящих родителей или заботливой девушки – у меня всегда был только ты. Я встаю на подоконник. Легкий морозный ветерок дует мне в лицо. И глаза слезятся однозначно из за него. Я закончу начатое. Я закрыл глаза и сделал шаг. Все произошло слишком быстро. Я ничего не чувствую. Только знаю, что на моем столе осталась от руки написанная записка и дверь в квартиру не заперта.