ноль три ноль шесть

Венеция, начало десятых.

Олег принял это решение с некоторой тяжестью. Он не хотел отпускать бесконечную игру в самоубийцу, просто так взять и сорваться на другой континент из-за знакомого голоса. Олег не хотел отходить от привычной жизни, висящей на тоненькой ленточке, которая вот-вот порвется, но продолжает держать вес Волкова со всеми тараканами и его несостоявшихся друзей. С недавних пор эта ленточка перестала напоминать тугой канат, обернулась чем-то нежным, трепетным, шелковыми путами затянула Олега в «новый» виток жизни. Этот виток был старым, с прежним героем — Олегом, который не изменился. Но шелковая атмосфера намекала на новую главу. Но насладиться этой нежностью ему никто не дал. Волков, лучший наемник Волков, со стальным характером и поразительной удачей, не мог просто присесть на время, взглянуть по сторонам, осознать, где находится.

И с кем.

Сергей своим звонком пробудил его, пошатнул его стойкость, растопил холод после него. Олег потерял на минуту себя, успокаивал сердце и чуть не попрощался с жизнью. На войне не нужно даже думать о тех, кто остался дома. Серёжа остался дома? Он был нужен ему, и если звонок его чуть не убил, то точно спас от этой бесконечной погони за адреналином. Серёжа изменился сильно, не его он видел несколько лет назад на вокзале, высокий, статный, совсем не зажатый, даже грубый, но это лишь из-за города, в котором Олег его оставил. Пообщаться им почти не удалось. У гения были свои планы, в которые он лично посвящал каждого из группы Олега, веря в их неразговорчивость. Кажется, Серёжа не замечал его вовсе, смотрел куда-то вне его пространства, весело клекотал на изученных языках с наемниками, расспрашивал про Афганистан. Про Афган говорить никому не хотелось, и Олег был даже благодарен, что разум не спросил это у него. Про Афган обещали не говорить, он сам себе дал клятву, что погиб в тот день, только чтобы не вспоминать, хотя шрамы иногда после холодного душа ныли, кричали мёртвыми душами товарищей, которых уже зарыли в огненную землю пустынь. Наемник приходил в этот мир один и один уходил. В их отряд не брали счастливых, нужных людей, только тех, что и так бы погибли, только в петле или на скорости. Олег был никому не нужен, без семьи, жены, детей, молодой, но уже с побитым взглядом, он не нужен был никому, даже его Серёже. В эту ночь он попросил Рика оставить пост охраны у комнаты Разумовского. Просьбу подчинённый выполнять не стал, сослался на личный приказ Сергея Викторовича. Теперь к нему только по отчеству, теперь он птица высокого полёта. Олег же потерял отчество, как только шагнул за порог детского дома. Сиротам не нужно отчество, у них на лицах написано все неблагополучие их скромной жизни. Такие дети редко обретают отчество в жизни, так и оставаясь на низких работах без должностей, таким детям оно не нужно и в 50 лет, чтобы вспоминали имена их родителей. Вот и Олегу оно не понадобилось, не то что Серёже… Серёжа всегда был особенным, любил своих родителей, помнил их, иногда рисовал. Серёжа — гений, Серёжа добился успеха, Серёжа вырос в Сергея Викторовича и мог командовать целым отрядом головорезов, слегка в кураже прикусывать нижнюю губу, до того изящно и не пошло, что мелкая скопившаяся слюнка совсем не опускалась ниже, так и оставаясь под языком Волкова. Пришлось напоминать Рику, кто главный в их отряде, пришлось даже приказать сходить погулять, проветриться, Венеция в ночи так красива. Амбал послушал и пустил Олега в тёмное убранство большой комнаты. Как Волков и предполагал, роскошь, весь дворец окутан в ткани и золото, статуи, лепнина. Совсем маленький Серёжа любил подобное искусство, рассказывал Олегу, а тот не слушал, только смотрел, как тонкая кисть с длинными пальчиками следует по тексту толстой энциклопедии, он бесконечно долго смотрел на Серёжу в 13 лет, стараясь запомнить каждую мелкую крапинку веснушек на его тыльной стороне ладони. Замок был шикарным, даже комнаты наемников отличались красотой и удобством, после холодного песка Пакистана казался раем на земле. Будто Волков наконец умер, и это его заслуженный покой, прекрасный каменный храм на воде, внутри которого кипит жизнь, строго подчиняющаяся приказам сначала Сергея, а затем и Волкова, дорабатывающего эмоциональные идеи гения. Но для покоя не хватало лишь взглянуть на него, пообщаться без лишних глаз, поговорить о жизни, не о плане, не о мести, к которой он обязательно вернётся, но точно о чувствах, невысказанных тогда на вокзале. И Олег мялся у двери лишь минуту, глубоко вдыхая и оборачиваясь, тусклый свет небольших свечей, сладкий аромат бергамота и манго. Такой чистый, немного цепляющийся за ноздри запах, опьянил дорогие масла, лёгкая дымка от свечей касалась ног и кружилась вокруг королевской кровати Разумовского. Шторы плотно закрывали высокие окна, не пускали даже маленький лучик холодной луны, запирали мелкую промозглость и влажность снаружи, оставляя за собой только тёплую комнату, наполненную запахами и дымом. Полная тишина, в которой выбивались мелкие искорки свечей, Олег бы затушил их, но его рука не поднялась коснуться маленьких восковых палочек. Они освещали только самое важное: рыжие волосы, худую спину и небольшой, торчащий из тысячи подушек нос. Олег замер, боясь двинуться с места, все эти алые шторы, шёлковые обои, прибитые к стене ткани и мелкие скульптуры очаровательных херувимчиков отбили всякое желание держаться за этот мир. Олег хотел лишь поговорить, он был уверен, если увидит близкого друга в его личном, то сразу же выйдет, сразу же развернётся, извинится и не будет докучать, но это было выше его. Тяжело развернуться и уйти, когда мелкие тени горящих свечей играются на рыжих волосах, оставляют свои отпечатки, играют друг с другом, целуют волосы его Серёжи. Это первые дни во дворце, и Волков уже не выдерживал, сладкий запах дурманил, лёгкий дымок и темнота клонили в сон, но вид худой спины, слегка выглядывающей из огромного одеяла, если узкая кровать Волкова такая мягкая, то какая же на ощупь постель Серёжи, он в ней так тонул. Наверняка чем ближе подходить к тёплой постели, тем приятнее ароматы окутают органы чувств Волкова. Хотя какое-то время после ранения он думал, что потерял вкус и запах навсегда, полностью прокачав зрение и осязание… Осязание! Олег сделал один неуверенный шаг ближе к кровати, за ним второй, и все же коснулся балок красного дерева, такого он не видел прежде, даже в самых позолоченных кабинетах воевод. Такое дерево мог позволить себе лишь Серёжа, и это дерево было в точности как его длинные ресницы, Олег их разглядел в свои глупые 13, считая, что ресниц красивее он никогда не встретит.

Не встретил.

И глаз красивее, и волос, и ног, и ума, красивые люди были в его жизни, и с волосами, и с ногами, но ни у кого не было такого ума, как у его Серёжи, никто не мог концентрироваться на чем-то так же долго и исправлять свои одни и те же ошибки часами напролёт, никто из людей, встретившихся Олегу, не был таким же усердным, как Серёжа. Олег не смог уйти даже после долгих минут прикосновения к мягкому постельному, к гладким подушкам и пледу, укутавшим ласково в себе нежнейшего из людей. Прекраснейшего. Он любил его, щемя сердцем, он признавался себе в этом и не мог иначе. Олег дёрнулся, когда рука сама поползла к бледному телу. Веснушки красили его плечи, как маленькие поцелуи солнца, такие были только у Разумовского, ни один рыжий не мог похвастаться этим аккуратным переплетением мелких крапинок на теле. И их Олег тоже запомнил, по самый таз рассыпались мелкие крапинки, больше в 16 лет он не разглядел, но увиденное тело перманентно впечаталось в сознание, Олег вспоминал каждую царапинку, каждую рыженькую точечку на теле, когда было совсем не в моготу от одиночества. Когда солнце палило, Олег вспоминал, что давно-давно оно в центре Петербурга нежно целовало Серёжу, ещё совсем ребёнка, ещё любимого родителями. Олег опал в ближайшее кресло, в его голове крутилось слишком много воспоминаний о войне, не какой-то конкретной, а о всех сразу, они уже давно смешались в большую беспробудную жестокую бойню, которой не было края, и, возможно, этот виток его жизни мог стать точкой в огнестрельном существовании. Он мог напросится служить Сергею, и война наконец-то кончится. Но чувства скрыть он не сможет, Серёжа дёрнулся во сне, переворачиваясь на другой бок, лицом к Олегу, и на минуту дыхание сперло, Волков больше смерти боялся встретится с знакомым взглядом, только бы Серёжа спал как можно дольше, ночь такая длинная, а он так устал. Тёмные круги залегли под глазами, скулы впали, изящный излом брови напоминал о боли, пережитой в холодной камере. Серёжа не убийца, он не мог, он не заслужил тех страданий. Олег верил, что всё это глупость, что идиотский майор мечтал о новой звезде, а затем ещё одной, поэтому и придумал это извращённое дело. Такое скандальное, такое бездоказательственное, такое несправедливое, что Волков всерьёз решил не только исполнить приказ Разумовского, но и самолично поквитаться с майором. За эти круги под глазами, за покрасневшие от нервозности губы, что не меняли цвет даже во сне, за потускневшие волосы. Серёжа дышал реже, наверное, ещё какая-то привычка, наверное, так проще экономить силы. И всего этого, начиная со сбитых костяшек, что почти не заметны, до кончиков подрагивающих ног под одеялом, всего этого он не заслуживал, Серёжа невинен, произошедшее с ним — жестокая несправедливость погрязшего в достигаторстве Петербурга. Красивый тонкий нос тыкался в подушку, а Олег всё глубже проваливался в бархатное кресло, до ужаса приятное на ощупь, впрочем, как и всё в спальне старого друга. Он решил остаться, посидеть так ещё, поразглядывать мелкие узоры на шторах, впитать запах благовоний, побыть чуть-чуть в этом покое. Нежность кусала его изнутри, нежность к Серёже, Олег видел, как он дрожит во сне, иногда дёргается и мычит, его достают кошмары. Серёжа пережил тюрьму, Серёжа пережил ад, ему никто не мог помочь, даже Олег. И Олег ненавидел себя за это бессилие, он бы мог приехать раньше, намного раньше, и всего бы не случилось, но он просто не знал… Да и хотел бы Серёжа его видеть, если даже сегодня игнорирует существование друга. Волков чувствовал боль Серёжи в почках, ему довелось прочитать и его медкарту перед штурмом следственного изолятора. Годы прошли, Олег стал злее, его эмоции не правили им, но ненависть к тем нелюдям, что замучили, довели Разумовского до таких болей, что тот не может даже во сне полностью расслабиться и отпустить себя. Олег стал злее, он не мог простить, он не мог щадить того майора и всех его мелких подстрекателей рядом. Комната наполнялась багровым оттенком, мрачностью, одна из свечей выгорела, потухла и умерла. В потемневшей спальне стало ещё прохладнее, темнее, глаза требовали сна. Олег не мог уснуть, в его голове новая мысль, а за ней ещё одна ночь была его временем. Хотелось закурить, чтобы ещё хоть чуть-чуть осветить комнату, не уснуть окончательно рядом с возлюбленным, чтобы не напугать его. Серёжа снова задергался, и Олег тихо привстал, кладя руку ему на лоб, аккуратно поглаживая по волосам, этого он не делал уже несколько лет, забыв окончательно, какие рыжие волосы на ощупь. Волосы Серёжи сейчас, пройдя столько адовых, пылающих кипятком горячих точек, напоминали хрусткие пачки денежных купюр. — Тшшш… Всё хорошо, спи… Спи, — Олег тихо шептал нежные глупости о том, что Серёжа не один, о том, что ещё только три утра, и Разумовский, как будто и правда слыша его, прекратил дёргаться и даже немного вылез из тысячи подушек. Наверное, ему не хватало воздуха, и Олег чуть разобрал его кровать. Сегодня успокаивающийся от его голоса и рук Серёжа стал намного ценнее хрустящих денег, за такого тихого, не едкого, покорного Разумовского и умереть было не жалко. А может, это любовь? Но Олег обязан спрятать эти чувства в себе, сейчас не время, сейчас совершенно не время для этой грусти, для этого желания. Олегу не место рядом с возлюбленным, он его избегает, как может, насколько позволяют их рабочие отношения, которые только в мыслях Олега могли перестать быть лишь рабочими. — Спи, спи, — Олег продолжал гладить его, стоя на одном колене, прикосновение утром останется только призраком, Сергей будет как всегда холоден, как всегда красив, и Олег будет помнить только эту ночь. Как он охранял его от болей и кошмаров. Ночь такая длинная, и её не хотелось прекращать, хотелось, чтобы тонкие руки потянулись, попросили объятий и разрешили лечь рядом. Олег хочет прикосновений настоящих, не этих денег, что заработали его мозги, а прикосновений неосознанно, непродуманных, тех, что Серёжа ему так редко давал, и тех, что отобрал намеренно, расчётливо отобрал, и Олег не мог иначе. Просто лечь рядом, просто обнять через одеяло, просто смотреть на потолок и не чувствовать, что от него отобрали последнюю часть детства, где он хоть иногда верил в любовь. Серёжа как напоминание обо всём хорошем, Серёжа как надежда на счастливое будущее, Серёжа как боль сегодня. Олег хотел его безумно, хотел взять, хотел прижать, когда тот снова будет крутиться перед наемниками, отдавать царьковые приказы и упиваться своей властью. Олег бы его прижал, сказал бы не играться с его людьми, напомнить, что он всего лишь заказчик, напомнить, что последнее слово все равно за Олегом, как бы тот не гордился своим положением.

И поцеловать!

Поцелуй.

О поцелуе он не мог даже мечтать, о поцелуе он будет грезить остаток своей жизни, влажные, красные, покусанные его губы заслуживали только нежности, но Олег бы её не дал, он бы грубо смял их, рычал и кусал, Олег бы не дал ему вздохнуть, Олег бы крутил его за подбородок, выбирая наилучшее положение. Но этого не случится, Сергей не позволит, Разумовский птица высокого полёта, он не опустится до лизания с грязным, побитым псом. Зачем он продолжает перебирать волосы, зачем опустился на оба колена? Почему он прожил так много, но продолжает что-то чувствовать, чувствовать не только желание, но и боль, невозможность и желание покурить? Война — спектакль, а вот внезапная работа на театрального разодетого Сергея — именно там началась реальная жизнь. Олег гладит его руку, садится в кресло, держит крепко, уже не боясь пробуждения любимого, если тот откроет глаза, всё ему выскажет. Если Сергей откроет глаза, Олег поцелует его. Олег несколько часов думает только о нем, слишком долго держит белую руку в своей, слишком сильно верит в их будущее, Олег не сможет не чувствовать ничего, Олег не статуя, одна из тех, что стояли в доме Разумовского. Олег человек, а люди так легко влюбляются в эти рыжие волосы и лёгкую дрожь в его маленьких жестах головы и взмахах рук. В Серёжу слишком легко влюбиться. Волков вздыхает, мечтает о сигарете, но она ничего бы не значила, если бы он смог только лечь рядом, только обнять возлюбленного друга, почувствовать его жизнь кожей, почувствовать его лёгкую судорогу под своими руками, решить уже их неопределённость. Понять, что между ними, кто они друг другу теперь, когда Разумовский снова на вершине, смотрит на всех свысока. Олег держит эту тайну в себе, прикрывая наваждение страшилками, избегает, хранит этот секрет. Олег помнит, как Серёжа учил его играть в шахматы, и когда Олег понял, что тут нужно лишь выучить все ходы, стал обыгрывать Разума за 6 действий. Они играли, пока Серёжа не пускал позорную слезинку, «научил на свою голову». Олег придумывал лучшие стратегии, и если бы он сейчас поиграл с ним в шахматы, то определённо точно ему проиграл. Проиграл, чтобы увидеть улыбку, проиграл, чтобы Серёжа придумал ему глупое желание. Разумовский же торчит ему свое. Олег бы попросил поцелуй, а Серёжа приказал бы остаться, они же тогда, перед весенней сессией, сыграли в последний раз.

«Давай на желание».

Волков не знал, что Сергей попросит остаться, не подписывать контракт, а Олег слишком хотел поцелуй и даже не подумал, что их желания могут иметь такой вес. Олег выиграл и не успел потребовать награду, как его выдвинули на улицу. Серёжа бросил его из-за шахматной игры. Наконец наемник поднял глаза на слегка посветлевшую от подымающегося солнца комнату. В углу спальни стоял красивый резной столик с изящными, вырезанными из слоновой кости фигурами, и Олег отпустил руку возлюбленного, чтобы посмотреть ближе. Фигуры уже стояли в танце игры, и Олег не знал, какую сторону Разумовский выбрал, с кем играл, какой ход планировал. Но Олег прекрасно знал, что с обеих сторон он бы выиграл. Волков умел продумывать на пять ходов вперёд с сохранением максимального количества фигур. Он однажды потерял почти всех, поэтому теперь думал в первую очередь о победе ценой наименьших потерь, именно это он скажет Серёже, когда тот снова будет в кураже приказывать жертвовать собой. Олег не допустит потери своих людей. За бортом шахматного поля стояли пара башен, чёрный слон и множество пешек. Серёжа умел выиграть, раскидывался фигурами, оставляя только наиболее ценных, Олег же так не мог. Но Олег бы пожертвовал собой ради его победы. Ради лучшего друга и его гениальных целей. Он всего добьётся и без Олега, его главная цель — вовремя отойти в тень и позволить насладиться своей властью. Олег так и сделает. С улыбкой отойдёт на второй план, когда к священной мести майору будет все готово. Ночь медленно прощалась, близилось утро, да и время на медленных часах всегда к свету тянулись куда быстрее. До будильника меньше получаса, и Олег медленно ставит фигуру слона на шахматную доску, чтобы у белой стороны было больше шансов на победу. Серёжа всегда играл только белыми, он и сейчас должен победить. Целует его руку, невесомо, чтобы не разбудить раньше времени, кладёт на подушку. Пусть поспит ещё немного, притушит свой пылающий огонь фантастической силы. Олег не допустит лишних потерь, Олег уже все решил, за ним всегда последнее слово. Тихо прикрыв дверь, Волков и не думал встречаться с Риком, думал проскочить в свою спальню хотя бы на 30 позорных минут сна. Пришлось говорить, пришлось врать о долгой работе с заказчиком, о планах, о каких-то штуках, которые совершенно не имели отношения к их делу. Поспать не удалось, утро кололо глаза, давление било по мозгам, и щетина пробралась на шее и щеках. Нужно привести себя в приличный вид, чтобы не спугнуть своего возлюбленного, чтобы тот хотя бы подумал поговорить с ним. Он не спал, он смотрел на горящие свечи, сторожил верной псиной его покой. И сторожил так еще несколько ночей, думая об одном и том же, продолжая их немую игру в шахматы, валясь с ног от усталости, редко кивая своим наемникам. Спал по два-три часа, продолжал думать, изматывать тренировками и заглядывать в золотые глаза, ища вопроса, об ответах он не задумывался. — Волков! — Сергей Викторович окрикнул его, когда Олег пропустил удар Шуры, падая на маты. — Да? — говорить по-русски больно непривычно, на нем Олег теперь мог только думать. — Сегодня свободен, отоспись, — Олег благодарно округлил глаза и впервые за долгое время смог уснуть. — Днём спи, Волков, — кажется, его теперь сослали на ночную смену. «Днём спи, Волков» крутилось ещё долго в голове. Серёжа всё знал, и про ночные посиделки, и про его песью верность.