Без сожалений

      Иван – сдержанный, популярный и в меру заносчивый засранец, каким Тилль и помнил его всю жизнь – чертовски бесил каждую секунду времени, но особенно сейчас. Когда, стоя посреди заброшенной многоэтажки под писки воодушевленной Хёны, помогал последней чертить какую-то хрень на полу буквально, мать их, кровью. Конечно, никто не додумался резать себя, да и крови бы на полноценный рисунок в виде (как банально! Вы пересмотрели голливудских ужастиков, ребята?) пентаграммы со всякими сложными, явно не корейскими иероглифами, не хватило. Потому всегда такой спокойный и уравновешенный, на память Тилля, Иван, прямо перед грандиозным походом Хены и остальных искать мертвых (почему-то в заброшке, а не на кладбище) вдруг с милой улыбочкой, как чертов маньяк, принес той целый пакетик стащенной донорской крови. «Подошла бы и свиная, наверное…» –растерянно пробормотала Хёна, но потом долго ходила с довольной (и кровожадной, по мнению Тилля) улыбкой, помахивая подношением. После лицезрения того, как Иван с самым невозмутимым видом и дружелюбной улыбкой передает ей кровь, Тилль твердо пообещал больше никогда – никогда! – не связываться с этим человеком. Хотя, кого он обманывает. Тилль сох по этому чудаку – сколько? – лет семь? С начальной школы. Не подумайте, он вовсе не пытался за ним ухаживать. И даже не интересовался, тайно сталкеря за ним в соцсетях, как парень относится к, ну, радуге..? Тилль вообще отлично скрывал свои порой выжигающие рассудок и высасывающие душу чувства – или, по крайней мере, думал, что у него выходит хорошо. Если не считать, что однажды Суа вдруг решила завести с ним «серьезный разговор», который можно было свести к одной фразе, озвученной очень скептически-снисходительным тоном, от которого Тиллю захотелось одновременно что-нибудь сломать и провалиться сквозь землю. «Чувак, ты палишься. Даже я не настолько откровенно смотрю на Мизи, хотя мы, на минуточку, встречаемся уже полгода». Да, Тилль знает. И Тилль чертовски рад за них. Так, что зубы скрипят на весь этаж – вот как чертовски рад и ценит их заботу о своих блядски неозвученных, но почему-то очевидных чувствах. Очевидных всем, кроме самого Ивана. И Тилль не знает, благодарен ли он Вселенной за это или хочет послать её в пешее эротическое. Потому что, сука-вашу-ж-мать, семь лет! Мизи и Суа пришли к тому, что любят друг друга, только два года назад, и всё это время просто боялись признаться не столько друг другу, сколько окружающим. Да они наверняка узнали значение слова «гейство», просто глядя на неадекватное поведение Тилля в присутствии Ивана! Так чертовски обидно. …Потому что сразу после «ты палишься», дождавшись в ответ от Тилля только обиженного сопения и разворота на пятках, чтобы уязвлено уйти, она почти прокричала ему в спину (он не успел закрыть её ужасный рот, боясь, что кто-нибудь услышит, хотя на их этаже в общежитии, куда ребята поступили все вместе сразу после выпуска из сиротского приюта, не было ни души: все убежали на ежегодный футбольный матч. В котором, к слову, главной звездой должен был выступать Иван – и вот поэтому Тилль не пошел туда. Он не хотел лишний раз подкидывать своему воображению дровишек для генерации мокрых снов. В последнее время это и так становилось чересчур неловко: когда в пять утра Тилль выходил из холодного душа и натыкался на слегка удивленный, быстро сменяющийся понимаем взгляд Ивана – а потом брюнет так нагло улыбался, что коленки подкашивались, и одновременно хотелось вмазать по этой красивой роже). Суа тогда сказала ему в спину: «Почему ты думаешь, что он будет против?». И: «Вы ведь дружите почти с подгузников». Тилль зло заскрипел зубами, но не стал говорить ей очевидную вещь, которую девушка явно игнорировала. «Именно. Потому что мы дружим с подгузников». А еще «потому что Иван – не гей». (Впрочем, уверенность Тилля в данном вопросе росла скорее из того факта, что сам он никогда не заставал Ивана ни с парнем, ни с девушкой. И вел тот себя максимально сдержанно в отношении вопросов романтики. Так что мозг Тилля за долгие годы внутренних мытарств сгенерировал гениальную, на его взгляд, идею: Иван либо аромантик, либо ароэйс). Но главным было не это. Куда важнее – и что медленно пожирало нахрен душу Тилля все эти годы, став главной причиной того, что он всё еще не пытался – Иван не обращал на Тилля никакого внимания. Вот прям вообще. Да, они друзья. Да, они могли подшучивать друг над другом, поддерживать и даже пару раз нехило так подрались, а потом вместе смеялись с причины (он её не помнит). Но если смотреть объективно – парни никогда не общались наедине дольше минуты. Всё их общение будто бы привязано к взаимодействию остальной компании. Словно они не товарищи, а просто вынуждены общаться, потому что общаются их общие друзья. Со стороны Тиллю казалось – в те моменты когда он вновь погружался в пучину отчаяния, меланхолии и тупой жалости к себе, – что даже отношения между Мизи и Лукой куда теплее. А это звучало даже абсурднее, чем если бы Иван оказался настоящим роботом, и они все узнали бы об этом, придя на ежегодную техно-выставку и увидев друга на помосте с надписью «экспериментальные образец 3\6-2.0». В общем, спустя много лет, потраченных на сталкерство Ивана (что вы себе позволяете, Тилль приличный человек, страдающий от неразделенной влюбленности, а не какой-то там извращенец!) парень сам себе вынес приговор: Без Шансов. Проще Сдать Экзамены На Высший Балл (при средней оценке Тилла в 4 балла). Проще Обратить На Себя Внимание Ивана, Организовав Рейс С Крыши. Хёна бурчит какое-то заклинание, старательно выводя кровью – господи-боже, он даже думать об этом не желает, они все больные – иероглифы на покрытом бетонной крошкой полу. По сравнению с ней, у которой на лбу от усердия выступили капельки пота, Иван выглядит расслабленным, ползая на коленках рядом. И, черт возьми, это незаконно – но даже сейчас Иван выглядит как блядское божество. Самый горячий айдол в Корее. В грязных джинсах и черной рубашке с закатанными по локоть рукавами, так что Тиллю стоит огромных усилий не пялиться на него остекленевшими глазами. Суа рядом – настоящая подруга – периодически тычет его локтем в бок, напоминая держать себя в руках; но он всё равно слышит, как посмеивается в кулак стоящая рядом Мизи. Чертовы предательницы. Он, в принципе, с самого начала был против посреди ночи переться хрен пойми куда вместо того, чтобы сидеть у кого-нибудь из них дома, завернувшись в плед, попивать тыквенный латте и смотреть ужастики с ноутбука. Празднование Хэллоуина летит в пи… А ведь Тилль искренне любил и ждал этого дня! Он приготовил как минимум пять фильмов, где на обложках изображались либо клыкастые демоны, либо бледные девушки с искаженными страхом лицами, почему-то обязательно держащими ладони на экране стороной к зрителям. И еще три были ванильными мелодрамами, чтобы смотреть их после «Кровавых Кишок» и «Вил-4» и успокаиваться (но он об этом никому не расскажет). Однако, конечно же, Иван пришел в восторг от идеи Хёны (хотя никогда не верил в призраков, Тилль точно знал это, как знал, какой размер носит Иван, какую еду предпочитает, и что тот холодно относится к киноиндустрии в целом. Поэтому Суа приходится вечно успокаивать Тилля, имеющего вид побитого щенка, когда тот не может пригласить Ивана в кино даже как друга. А Тилль просто обожает кино). Иван, черт возьми, не захотел смотреть фильмы про призраков, потому что считает всё паранормальное собачьей чушью, но при этом сам, словно пёсик, которого позвали играть в мяч, побежал за Хёной, стоило той упомянуть о Великом Походе За Привидениями. Не знай Тилль этих двоих так давно, то подумал бы, что Иван влюблен в Хёну. Но это звучит в сто раз абсурднее идеи, что Иван – асексуал. Ну, он имеет в виду… вы вообще видели Ивана? Да, большую часть времени это ходячая глыба спокойствия, холодности и ироничных острот, но как может кто-то настолько горячий вдруг не хотеть секса? Тогда зачем, блять, он одевается так, что Тилль готов кончать в штаны при виде его наглухо закрытого костюма? Тилль должен иметь полное право подать на него в суд за непреднамеренный харассмент. Вдруг Суа чуть подается к Тиллю и шепчет ему на ухо, всё ещё глядя на вырисовывающуюся пентаграмму и две фигуры, тонущие во мраке заброшки: – Мне кажется, или Иван чертит неправильно? – говорит девушка, и Тилль смотрит на неё с выражением «о нет, только не ты, сестренка! Я ведь верил в тебя». – Ты знаешь, как правильно чертить пентаграмму? – за него спрашивает, хихикая, Мизи, но видно, что она не такая смелая, какой хочет казаться. Помниться, она тоже не слишком горела желанием идти, но Суа присоединилась к Хёне из интереса, потому что, как и Иван, не верила во всё это (тогда почему она интересовалась черчением оккультных знаков, черт возьми?!) – и у Мизи не осталось выбора. Суа показушно отворачивается с видом оскорбленной невинности. – Разносторонне развитые личности должны иметь компетентность во многих вещах. «Вряд ли это относится к компетентности в колдовстве и сатанизме» – скептично думает Тилль, всем своим видом показывая, как он относится к её позиции. Суа не обращает на него внимания, но дальше молчит. Внезапно Тилля ни с того ни с сего охватывает легкая паранойя. «Но если Иван в самом деле чертит неправильно, не будет ли это проблемой?» – думает он, нервно кусая губу. В отличие от этих лицемерных скептиков, которые при возможности первыми же побежали вызывать духов, в которых не верили, Тилль себя не переоценивал. Если это действительно может представлять угрозу, он поверит во что угодно. Что еще печальнее для него: Иван, причина, по которой Тилль буквально (нет, он говорит – нет!) превратился в симпа, сейчас находился в эпицентре возможных неприятностей. Что если, вопреки рациональности и законам физики, они, например, вызовут демона? Кого тот сожрет первым – Хёну или Ивана? Если вы спросите Тилля, зависит от вида демона. Как настоящий гико-дрочер, он прочел достаточно высокорейтинговой манги, где главные герои становились жертвами демонов, у которых голод зачастую не буквально «хочу пожрать». И конечно, если вы спросите Тилля, кого захочет утащить призванный этой умницей Хёной суккуб, ответ будет очевиден. Последнее, что Тилль хотел лицезреть на Хэллоуин – это как похотливое исчадие ада утаскивает его краша под землю для тех вещей, которые сам Тилль мечтает сделать с Иваном вот уже несколько лет без перерывов даже на любование кем-то другим достаточно симпатичным. Потому что в этом мире просто не может существовать никого и ничего красивее Ивана, ясно вам. Наконец, спустя вечность и тонны слюней, которыми Тилль (опять) истёк, наблюдая за своим недо-другом, ползающим на коленях с перепачканными в крови – о боже, это не может выглядеть настолько горячо, Тилль, ты, больной ублюдок – руками, странное нечто было выведено на полу. Нечто – потому что после всех дополнительных иероглифов и странных знаков на концах и между лучами звезды оно уже слабо походило на привычную пентаграмму. «А Хёна заморочилась» – не то удивленно, не то с ужасом подумал Тилль, наконец размораживаясь из своего анабиоза и делая пару шагов к рисунку. Как Суа вообще могла увидеть, что в этой чертовщине что-то неправильно? Для Тилля символ представал лишь огромной сложной каракулей шизофреника. Кажется, те как раз любили выводить подобные штуки на стенах палат до тех времен, пока палаты не стали обиваться мягкой желтой подложкой, на которой вдоволь не порисуешь. Парень косо глянул на миниатюрную девушку с невозмутимым лицом. Внутренне содрогнулся. Устало вздохнул про себя. «Я окружен чудаками». В конце концов Хёна несколько раз обошла символ по кругу, с серьезным придирчивым видом осматривая «правильность» результата. А потом радостно хлопнула в ладоши. «Отлично, ребята! А теперь, пожалуйста, возьмемся за руки и встанем в круг». Тилль скривил лицо так сильно, что с него наверняка можно было писать наброски для мемных человечков. Но никто – вот гадство – даже не обратил на него внимания. Отчего-то воодушевленный и чуть ли не подпрыгивающий от нетерпения Иван тут же послушно встал в образовывающийся круг. Они взялись за руки, и Тилль присоединился последним, всё ещё желая сказать какую-нибудь колкость, но он просто не мог этого сделать, стоило бросить взгляд на сияющее лицо Ивана. Даже звать его лицемерным казалось ужасно грубым и неприемлемым. Да, Иван говорил всем, что не верит в паранормальное. Но, возможно, он делает это, просто потому что логически так думать правильно? У Тилля внезапно обрывается дыхание, и грудь сжимает непонятным тоскливым чувством. Что если Иван отчаянно желает поверить? По крайней мере, Тилль всё ещё помнит, что тот, в тайне от своих друзей, несколько раз пытался ходить в церковь. Тилль знает это, потому что, да, он гребаный сталкер, и он может знать об Иване то, чего не знают другие. И от этого знания… порой становится сладостно больно. Иван на самом деле не тот, кем хочет казаться. Тилль достаточно уверен в себе, чтобы заявить, что он знает все его маски. И, несмотря на то, что парни мало общаются и проводят время вместе только в компании остальных друзей, Тилль знает Ивана намного лучше, чем кто бы то ни был. После того, как последняя рука – рука Тилля – легла в подставленную мягкую ладошку Мизи (было приятно, но совсем не то, что держать за руку Ивана – ну всё, чувак, это переходит границы, перестань думать о нём хоть на секунду), Хёна наизусть принялась медленно, нараспев, как те шаманы в фильмах или русские ортодоксальные церковные служащие, говорить что-то. Вероятно, подумал Тилль, мысленно скривившись от напускного презрения, заклинание. Напускного – потому что с каждым словом, произнесенным глубоким грудным голосом Хёны, у него по спине расползались ледяные мурашки. Тилль бросил быстрый взгляд на Ивана, и сердце кольнуло, а затем сдавило непонятной смесью сочувствия и тревоги: тот как завороженный следил за Хёной и не двигался, словно ребенок перед Сантой, который медленно вытаскивал подарок из мешка. Он будто ждал чего-то. Ждал… чуда. Тилль быстро отвел взгляд, упираясь им в бетонную крошку под ногами и кусок выведенной кровью пентаграммы. Чья, к слову, кровь это была? Неужели донорская, украденная Иваном из больницы? Тилль едва не поперхнулся от ужаса при мысли, что они могут вовлечь во всё это совершенно невинного человека, который просто хотел сделать пожертвование на благо медицины Кореи. О-о, чёрт. Но останавливать их было уже поздно – Хёна внезапно перестала петь. Несколько мгновений тишины показались Тиллю вечностью, наполненной ужасом ожидания, как перед казнью. А потом наполненный восторгом взволнованный голос Хёны воскликнул шёпотом: – Тише, тише! – хотя все молчали. – Вы чувствуете?! Стало холоднее! Казалось, девушка вот-вот разорвет их круг, чтобы похлопать в ладоши и попрыгать на месте, как дитя. И – это всего лишь самовнушение, убеждал себя Тилль, пока по его виску катилась капля нервного пота – но он действительно почувствовал дуновение холодного воздуха. Будто кто-то в соседней комнате открыл окно. «Окно в потусторонний мир» – нервно хихикнул внутренний голос Тилля, и он невольно крепче сжал руку Мизи, чувствуя, как потеет ладонь. И, стойте – ему показалось, или на он мгновение поймал на себе взгляд Ивана, который с нечитаемым выражением посмотрел на их сцепленные руки, а потом как ни в чем не бывало отвернулся, вновь обратив всё внимание на Хёну, а затем приковав его к пентаграмме. Свечи, которые Мизи и Суа зажгли и расставили по периметру звезды, как их попросила Хёна перед тем, как начать петь, внезапно задрожали. А затем резко погасли. Тилль буквально подпрыгнул на месте. Вот теперь он точно готов бежать отсюда со всех ног, и плевать, верит он в призраков или нет! Неожиданно стоящая рядом Мизи так крепко сжала его ладонь, а потом Тилль столкнулся с ее блестящим упрямством и предупреждением взглядом. «Если не хочешь портить всё и навлекать на нас ещё больше неприятностей, не разрывай круг» – одними губами прошептала она ему, и Тилль поежился: они тут что, все за одно?! Чертовы лицемеры! Т-только Ивану простительно вести себя так, как… как он себя вёл, прячась под масками с самого детства. Пусть Тиллю было больно смотреть на это, но что он мог сделать, кроме как принять своего кумира таким, какой он есть? Со всеми его вежливыми притворными улыбочками и глубокой, бездонной темнотой во взгляде, когда на долю секунды что-то заставляло его личину треснуть. Тилль врал себе, когда мысленно бахвалился перед внутренним зеркалом, что он знает Ивана лучше всех. Ни черта он на самом деле не знал. Сто раз изучить вдоль и поперек все страницы Ивана в соцсетях. Узнать, что он любит есть, пить, во сколько обычно ложиться спать – да даже достань Тилль распорядок его похода в туалет (а он не сомневался, что такой распорядок есть, потому что Иван – идеальный биоробот, у которого каждая секунда в графике расписана) – разве это значило по-настоящему знать человека? Черт возьми! – в глазах предательски защипало, и он сильнее сжал руку Мизи в ответ, пытаясь держаться и не портить всё, что он ещё не успел испортить окончательно, – они с Иваном даже не разговаривали! По какой-то совершенно тупой (но в глубине души понятной Тиллю, и от этого только больнее) причине, Иван тотально избегал его. Нет, он не бегал от парня по кампусу с криками «отвали, долбанный извращенец!», и даже если знал о навязчивой привязанности Тилля, то никогда не подавал виду. И блять, да лучше бы он просто прижал его как-нибудь к стенке и сказал: ты, больной ублюдок, хватит ходить за мной, хватит хранить мои фотографии в своей тумбочке, хватит преследовать меня! – а потом хорошенько избил, рассказал всё остальным, и все вместе – Мизи, Суа, Лука, Иван – заплевали бы его, стоя на пороге общежития, и не пустили бы больше в их совместный блок. Иногда Тиллю правда казалось, что лучше бы так. А затем – затем он видел Ивана рядом с собой, улыбающегося, подшучивающего над его успеваемостью, но потом всегда – о, небо – предлагающего помочь с заданием, когда они собирались вместе за одним столом, чтобы в очередной раз не ударить в грязь лицом на контрольной. Тилль смотрел на Ивана, мягко смеющегося с шуток Хёны, такого расслабленного в их маленьком кругу, когда не нужно притворяться и, казалось бы, он мог быть самим собой… Даже в эти моменты Тиллю виделась тьма в его взгляде. Пустая, безжалостная тьма, которая только отступала чуть дальше, смягчаясь по краям, спрятанная за омутом тихого, грустного счастья, когда Иван смотрел на своих товарищей… Кем на самом деле был Иван, что он испытывал? Откуда в нём эта тьма, заставляющая сердце Тилля сжиматься от боли? Он так многого не знал… и это было еще одной причиной, почему он не мог признаться. Как Тилль может быть достоин даже просто вылить на него свои чувства, если не в состоянии понять чужих? Не заслужил быть в них посвященным. Поэтому сейчас Тиллю оставалось лишь до белых пальцев сжимать руку Мизи и смотреть в пол. И стоять на месте, чтобы доказать хотя бы самому себе, что он ещё не настолько трус, чтобы бежать от затухших свечек. И тут сбоку, в почти кромешной темноте, разбавляемой только лунным светом, едва проникающим в помещение из пустых окон и дыр полуразрушенной многоэтажки, раздается полный ужаса и благоговейного трепета шёпот Суа: – Я вижу… я вижу его! – Да… – доносится до них из тени на выдохе голос Хёны. Видно, что та тоже обомлела от смеси страха, изумления и восторга. Мизи рядом сдавленно пискнула, а Тилль сглотнул, немея от ужаса. Он тоже заметил… белесую полупрозрачную фигуру на краешке пентаграммы. И только Иван молчал, скрываясь в темноте, словно его там и не было. И тут свечи снова вспыхнули. Просто – как по команде, все одновременно фитили зажглись, хотя к ним никто не прикасался. Тилль ощутил, что близок к обмороку. Но внезапно ему стало слишком любопытно, чтобы терять сознание в такой момент. Всё потому, что фигура в круге не походила на демона. «Заблудшая душа? – вновь послышался шепот на выдохе со стороны Хёны. – Всем разойтись, дайте ему пространство!» Словно только этого и ждали, все сделали три шага назад, не выпуская «душу» из поля зрения. Судя по очертаниям, с каждой секундой становящимся четче, это был стройный, почти худощавый юноша, который стоял на одном из пересечений лучей звезды, низко опустив голову. Прошло еще немного времени – никто из них не ответил бы, сколько – прежде чем призрак внезапно поднял голову. Его силуэт уже не походил на призрачный и стал почти таким же четким, как у живого, материального человека. Только лицо казалось размытым, нечитаемым. Ребятам одновременно показалась эта фигура знакомой, но словно незримые силы не давали им вспомнить и понять, кто же перед ними. Первым от транса очнулся Тилль. Гоподьвсемогущийиисусхристос Это ведь был он сам! Перед ним стояла почти точная копия Тилля – только более худая, изможденная, в броской, местами порванной, испачканной и обгорелой одежде. Такие вызывающие шмотки Тилль носил в последний раз классе в восьмом – когда проходил свою обязательную эмо-фазу. Откуда, блять, здесь призрак Тилля-подростка? И почему он выглядит… выглядит так, словно прошел через круги ада, а потом мир высосал его душу и бросил пустую оболочку блуждать между мирами? Кажется, в эти моменты до других тоже начало доходить, кто перед ними. – Тилль? – сдавленно прошептала ничего не понимающая Мизи и даже оглянулась на настоящего Тилля, будто силилась понять, как тот мог присутствовать в двух местах одновременно. – Тилл… – почти одновременно с ней раздался выдох с той стороны, где стоял Иван. Тилль резко вскинул голову и посмотрел на брюнета, замершего истуканом у другой стороны пентаграммы, наполовину скрытый в тени, нарушаемой дрожащим отблеском свечей. Удивительно, но до этого абсолютно неподвижная, словно замороженная фигура Тилла-призрака внезапно ожила, вздергивая голову и направляя пустой безжизненный взгляд в сторону Ивана. С этой стороны Тилль уже не мог видеть выражение лица своего двойника, но было отчетливо заметно, как тот вмиг оживился. – Иван?.. – едва слышный шелест его голоса заставил сердца всех присутствующих сжаться в непонятной смеси страха, тревоги и жалости. Этот Тилл звучал, на первый взгляд, как ему и положено – как давно мертвый, отчаявшийся, потерявший всякую надежду бесплотный дух, обреченный вечно скитаться и не находить покоя. Но даже не это напрягало Тилля больше всего – удивительно, страх перед призраком быстро прошел, может быть потому, что это был он сам, и парень хотя бы мог предположить, чего ожидать от самого себя. Да и не выглядела фигура так, словно собиралась броситься на них с целью… что там делают призраки? Бьют посуду, прячут вещи и шумят по ночам? Бывает, душат. Но этот вроде не собирался. – Иван! – мгновенная перемена. Едва слышный шорох прибоя сменился медленно нарастающим рокотом волн, набегающих на скалы. И все обмерли, когда призрак – уже почти похожий на обычного человека, разве что сквозь него всё ещё просвечивала комната позади и кровавые руны на полу – бросился к Ивану, поднимая руки в его сторону. Тилль мгновенно дернулся, чтобы помещать тому напасть на Ивана с явным намерением задушить. Сам от себя не ожидая такого отчаянного стремления защитить любимого человека, Тилль с побелевшим лицом уже преодолел половину пентаграммы, когда тонкие нежные ручки не по-девичьи крепко схватили его сзади и потянули назад. Парень попытался было взбрыкнуть, но тут понял, что никто не собирается убивать Ивана. А сам Иван, со странным выражением обожания и боли на лице потянулся к призраку. Руки его на мгновение замерли, хотя Тилл-дух уже повис на его шее – словно брюнет никак не мог поверить в свое счастье и обнять в ответ. Сердце Тилля упало в пятки, пробило бетонный пол под ногами и свалилось прямо в кипящий адский котел, явно приготовленный специально для него и ждущий своего часа. Нет. Как такое может быть? Что происходит?.. Впервые в жизни Тиллю казалось, что он видит настоящее лицо Ивана. Не тьму в его взгляде, проскользнувшую ненароком, когда безупречная маска дала трещину. Не мягкий свет, словно озаряющий все его тело, когда Иван в кругу близких людей, готовых его поддержать и разделить с ним радость и печаль. А почти страшное в своей чистоте и искренности выражение полной открытости, когда теперь Иван… смотрел на призрака, которого они только что вызвали с помощью непонятного ритуала на Хэллоуин, стоя в полночь в грязном заброшенном здании. Не сразу Тилль понял, что с ним, а когда понял – попытался отвернуться, чтобы стереть дорожки нежданных слёз. Не было страха. Не было даже удивления, оно прошло. Осталась только пожирающая душу тоска и ощущение, словно вот так – действительно правильно. Стоять здесь, на внешней черте пентаграммы, нарисованной кровью. Осознавать, почему именно Иван с таким энтузиазмом поддержал идею Хёны – теперь Тилль был почти уверен, что идея с этими ритуалами вызова духов изначально принадлежала ему. Вспоминая реакцию Суа и Мизи: разве они не были в какой-то степени причастны тоже? Выходит… выходит, один Тилль ничего не знал, и даже не имел права быть посвященным в детали, зачем и ради кого они всё это делают. А с другой стороны – он видит немного виноватый сочувствующий взгляд Мизи, будто бы говорящий «ты в порядке?» – она точно знает ответ. Нет, не в порядке. Никогда не был и уже, видимо, не будет. Потому что Иван тоже плачет – слёзы тихо катятся из его зажмуренных глаз, когда он стискивает призрака Тилла с таким отчаянием, будто тот сейчас развеется. Может, так оно и есть. Он ведь не настоящий. Не настоящий же, да? Или это Тилль на самом деле – подделка? Почему Иван так дорожит – видно невооруженным глазом – этим бесплотным духом, тогда как настоящего Тилля игнорировал годами? Теперь Тилль уже откровенно плачет, но не может уйти, хотя очень хочется. Только делает шаг назад, в тень, за спины девочек, продолжая наблюдать отсюда. Ведь, по факту, здесь и есть его место, да? Всегда, с самого рождения. Наблюдать за Иваном из тени, не лелея даже надежды на взаимность. Может, это не его трусость – это Вселенная оберегала его от боли быть отвергнутым, потому что у Ивана… у Ивана уже был дорогой ему человек, всё это время. И пусть он носил то же имя и внешность, возможно, тот же характер… почему-то Иван выбрал призрака вместо живого и теплого Тилля, который всё это время был рядом. Ох, боже… как же, должно быть, трудно Ивану было контролировать себя. Как ему было больно рядом с Тиллем всё это время. Иван почему-то думал: это не он, не тот, кто мне нужен, чужой. А мой Тилл… где-то там. Смерть. Умереть здесь и сейчас, пожалуйста. Тилль даже думает о том, что с удовольствием бы отдал свое тело, чтобы его другая душа смогла поселиться в нём и радовать Ивана, раз уж у него самого не получилось. Он будет счастлив, правда. Стать сосудом. Этот дух ведь – тоже он, верно? Значит не будет никакой разницы, если место этого Тилля займет другой, но такой же, да еще и способный заставить Ивана улыбаться столь искренне и тепло. «Н-но ты ведь умер… – между тем шептал Тилл Ивану в лицо, обхватив руками его голову и вертя из стороны в сторону, словно не мог поверить. – Я видел… – голос дрогнул, – видел, как они выстрелили… и ты упал, и кровь, и… слишком много крови!» Этот Тилл тоже плакал. Сдерживаясь, пытаясь натянуть на лицо маску гнева и возмущения. В его глазах неверие сменилось решимостью. «Я ведь тоже умер, да? Поэтому тебя вижу?» «…Это другой мир, – спустя долгую паузу ответил Иван. Его голос тоже дрогнул. Он не сводил сияющих внутренним светом и печалью черных глаз с одинокой души без плоти. – Мы вызвали твою душу оттуда, но… я не думал, это будет так…» – лицо брюнета снова исказилось, и за него продолжила Хёна, подошедшая чуть ближе. «Мы не вырвали душу из тела, – с тихой скорбью сказала она. – Это действительно призрак, блуждающий между мирами в ожидании перерождения. Поэтому… поэтому ритуал оказалось так просто провести. Всё прошло слишком гладко». – Хёна качает головой, и Тилль слышит их разговор как сквозь толщу воды, обрывками, из которых, тем не менее, чересчур легко складывает общую картину. Выходит, и Хёна тоже… они вызвали его, потому что сами из другого мира? Иначе зачем было бы. Он косится на девушек по обе стороны от него. Опухшие красные глаза уже не слезятся. Мизи и Суа – тоже? На их лицах застывшие напряженные маски, но Тилль не находит в них удивления или испуга – только отчаянную решимость и скорбь. Они все смотрят на того Тилла. И не обращают внимания на него. Они все – каким-то образом попавшие в этот мир души из другого? Но почему-то их Тилл не переселился, или не родился здесь. Его место занял самозванец. Чужак. И ребята отчаянно хотели вернуть свое. Тилль сжимает голову руками и низко пригибается к земле, будто желая уйти под нее с головой и не видеть всего этого. Сбежать. Ведь теперь – что будет? Его убьют?.. В целом, плевать уже… сам хотел отдать свое тело другому. Другим. Но внезапно на Тилля будто обрушивается стена гробовой тишины, он что-то чувствует и поднимает голову. Все взгляды устремлены на него. Тилль вздрагивает. Вот и пришло время казни – а что удивительно, ему совсем не хочется спасаться бегством. Вместо этого – желание самому сделать шаг навстречу и прекратить уже эти страдания. – Ну же, – внезапно с решимостью, которая не нападала на него ни разу за всю жалкую жизнь, хрипит Тилль, глядя прямо в глаза замершего рядом с Иваном призрака. Дух отпускает руки брюнета, которые до того держал в своих, и, не оборачиваясь, глядя прямо в глаза, медленно подходит к Тиллю. Тилль тоже не замечает больше ничего вокруг. – Возьми. Он говорит «возьми мое тело». И подразумевает «отдай мне свою душу», пусть этот Тилл и есть – сама душа, чистая, не обремененная больше ничем. Сквозь него буквально просвечивает пространство, блять. «Я хочу стать тобой. Тем человеком, которого Иван любит». В голове проносится мысль: может, ради этого я и был создан? Ошибка, раз, как все они, не пришел из другой реальности. Кукушонок, подброшенный в чужое гнездо – только гнездом было тело. В этом мире с самого начала случился сбой, а я – баг системы. Теперь нужно всё починить. Ничего, вправлять кости тоже больно – но только так оно может срастись нормально, стать правильным. Наверное, менять свою душу в обмен на чужую тоже больно – но зато правильно. Немного его боли ради счастья других. Даже если сам Тилль никогда счастлив не был и больше не будет. Глаза призрака напротив такие большие, такие чистые. Смотрят на него открыто, с непонятными эмоциями. «Так бы смотрели ангелы?» – думает Тилль. Наверняка. Невинно, с затаенным сожалением и бесконечным сочувствием к смертным, ведающим лишь страдания. Ангел с его лицом поднимает бесплотную руку и касается волос – нежно проводит по виску вниз к скуле, невесомо гладит щеку. И не сводит этого ласкового взгляда, обещающего… покой. Посмертный покой. Тилль кривит губы в болезненной улыбке, которая тут же исчезает. У него не осталось уже сил чувствовать. Он просто сыграет свою роль ягненка на заклание и окажется там, где до этого блуждала эта душа – между мирами. Одинокий, всеми брошенный, ненужный дух, которого поперли из собственного тела, словно из арендованной квартиры, за которую он вовремя не заплатил. Слёз уже не осталось, а злоба не рождалась в груди. Только пустота. Та же самая, что клубилась на дне черных глаз Ивана, когда никто – или почти никто – не видел. Выходит, у Тилля всё-таки был шанс, пусть и иллюзорный, зыбкий, как мираж – но он им не воспользовался ни разу. Прятался всё время, стыдясь своей влюбленности, как проказы, не осмеливался даже заговорить наедине, думая, что Ивану не интересен абсолютно, как букашка под ногами. А ведь Иван всё это время тоже любил. Пусть не совсем его, по-своему… может быть, даже мог бы смириться с тем, что Тилль – не тот, что из его настоящего мира, но всё же Тилль? А он взял и… ничего не сделал. Не сказал. Не намекнул даже. Что ж, тогда у него действительно нет причин здесь оставаться – он не заслужил. Сам виноват. Тилль закрывает глаза, чувствуя прикосновение к своей щеке, словно его щекочут крылья бабочки. Он готов. Но проходит минута, две, три… и ничего не меняется. Тилль всё ещё здесь, с тем же сознанием, стоит на бетонном полу, а не летает в посмертном царстве. Сдавленный вздох – как один, шелестом проносится в пространстве. Тилль успевает только осмыслить, что перед этим дружным ахом рука призрака успела переместиться на его грудь. А потом… Тилль открывает глаза – и видит, что дух уже в центре пентаграммы, и очертания внутренностей заброшенного дома теперь видны через него, как сквозь пластину чистого льда. Он растворяется, и Иван кидается к нему, пытаясь ухватить ускользающее видение, которое всё ёще не сводит того же ангельского всепрощающего взгляда с Тилля. «Прости, Иван, – шелестит угасающий голос Тилла, и у настоящего, живого Тилля от этого звука сердце пускается вскачь и затапливается кровью. Нет. Нет-нет-нет, что происходит, ты не должен уходить, а ну стоять! Кому я передам своё тело, если ты сейчас уйдешь?! У тебя что, кончилась призрачная батарейка, другие блуждающие духи зовут тебя на вечеринку, что?! Тилль как одержимый, с ещё более диким взглядом, чем брюнет, бросается вперед в попытке схватить. Со стороны призрака раздается полный сожаления и вины вздох. – Но я не замечал тебя до тех пор, пока ты не пожертвовал ради меня жизнью. Думаешь, что всё ещё любишь меня? Нет, Иван. Ты лучше меня знаешь, что главное правило настоящей любви – взаимность. Слишком поздно, ты не смог получить её от того меня, но… но этот человек, – он улыбается Тиллю, его глаза продолжают игнорировать всех, словно кроме Тилля в этой комнате никого не осталось, а он разговаривает с таким же бесплотным духом через стену времени и пространства. – Этот человек с самого начала искренне любил тебя. Не думаешь, что он куда достойнее?» «Тилл…» – в голосе Ивана проскальзывают рыдающие нотки. Теперь он переводит взгляд с исполненного смиренным покоем и радостью призрака на живого Тилля. Живой Тилль вовсе не смиренный и благословенный. Он сейчас выглядит как загнанный в угол зверь, взъерошенный, сверкающий глазами, готовый броситься и порвать глотку любому, кто осмелиться подойти или забрать его. Сейчас нечто хотело забрать принадлежащее ему – эту чистую душу. Тилль внезапно стал бредить идеей, что стоит духу, готовому вот-вот раствориться и исчезнуть, занять его место – его тело – и всё станет хорошо. Правильно. Так какого хуя он творит?! Какого хуя они все творят?! Тилль совершает последний бросок – прямо на душу, пытаясь заключить её в цепкое кольцо рук – но, ожидаемо, проходит сквозь. Над ухом раздается чистый, как звон колокольчиков, уже едва различимый смех. «Что за прелестное создание, – щебечет дух, но в голосе играют несмываемые нотки светлой печали. – Теперь я уверен, что Иван и мои друзья в надежных руках. А мне предстоит переродиться по-настоящему. Ура!». – Что ещё за «ура»?! – кричит Тилль, смешивая в голосе безумие, боль и дикую ярость. Он вертится на одном месте, всё ещё одержимый идеей схватить бесплотное существо. – Ты должен занять моё место, как и положено! Куда ты, блять, собрался перерождаться?! «По секрету скажу, – вдруг слышит Тилль тихий голос прямо у себя в ухе, хотя уже никого не видит перед собой. Голос звучит почти игриво, раскрывая жуткие тайны. – Это не ты «неправильный». Это они заняли чужое место. Так что… – душа вздыхает в искренней печали, – где-то сейчас бродят души Ивана, Суа и Мизи из этого мира. Но так как я и ты здесь, Тилла в их мире нет. – Пауза. Тилль сглатывает, пытаясь осознать услышанное. Так это не он ошибка? Что, блять, за бред. Этот демон хочет запудрить ему мозги! И Тиллю абсолютно наплевать, что сейчас он напоминает маниакального чудика, уцепившегося за одну идею, не оценивая, насколько правдивой та может быть. – Это так грустно, согласись. И совершенно неправильно». – Тилл… – слышит Тилль хриплый выдох падающего на колени Ивана, который теперь уже не тянет руки к исчезающему силуэту, а просто смотрит на него снизу вверх, как побитая собака на грани гибели. А когда призрак напоследок легко улыбается ему – Тиллю кажется, или он видит в этой улыбке укор? – и окончательно растворяется в воздухе, брюнет роняет голову на грудь и больше не поднимает ни на кого взгляд. Целую вечность тянется гнетущее молчание, полное невысказанных чувств, наверняка разрывающих каждого изнутри. Тилля так точно разрывали… а теперь, когда призрак окончательно исчез, и когда он осознал, что тот ему сказал напоследок – стало так до одури легко, что даже страшно. Как всё просто. Это не он чужой… а они. Правда, если легче от этого и стало, то чуть-чуть и только сейчас. Тилль предчувствовал, что разбираться с этим дерьмом ему предстоит долго и мучительно. Наконец тишину нарушает задорный восторженный присвист, и по бетонному полу чересчур громко в ночи раздаются приближающиеся шаги. Лука – вспоминает Тилль. Точно. Его же оставили наблюдать со стороны и наказали вмешаться, если что-то пойдет не так. А еще он зачем-то взял камеру и убедил всех, что «документирование просто необходимо в таком важном деле». Поэтому, кажется, весь этот эпик фэйл ещё и превратился в документалку, достойную Дискавэри. Будто подтверждая общие мрачные мысли, Лука весело объявляет, глядя на них сверху вниз: – Ну вы и проебались, ребята!