Dirty Baby

—Нет, Хён, немного не так, попробуй ещё раз. Руи вернулся в студию, грациозно балансируя и лавируя между предметами мебели, в руках он нес сразу несколько подложек во стаканами кофе для себя, парней и звукорежиссёра. Шел третий час записи би-сайд треков для нового альбома, в студии было душновато, поэтому все порядком утомились и уже клевали носами. Работа была почти закончена, остались лишь вокальные партии Хёна из "Dirty baby", которые почему-то было решено оставить напоследок. Танцор молча раздал стаканы и со вздохом упал на диван, поднимая взгляд на фигуру, застывшую перед микрофоном. Чёрт, как же Ким Джинхён хорош. Даже сейчас: абсолютно без макияжа, в простой одежде, заспанный и с растрепанными волосами. Руи машинально облизал пересохшие губы. Да, они начинали зудить каждый раз, когда в поле зрения оказывался этот высокий блондин с ангельским голосом. Танцор сходил с ума по своему парню, и даже адская нагрузка перед камбеком не могла вытеснить из его головы сальные мыслишки. Пытаясь отвлечься от жаркого, сладко томящего ощущения, которое мгновенной реакцией загорелось внизу живота, он сделал большой глоток ледяного айс-американо. На фоне звучал монотонный голос Умути, который поучительным тоном говорил про звучание очередной партии. ─Ты должен спеть эту строчку надрывно. Скорее даже простонать ее. Представь, что Руи делает тебе самый лучший минет в жизни.─ слова лидера, произнесённые с профессиональной отстранённостью, прозвучали как внезапный щелчок в общей тишине студии, повисло неловкое молчание. Руи, который полулёжа растёкся на диване в углу и листал что-то в телефоне, замер. Кофе, что секунду назад разливался на языке приятной горечью, встал поперек гола. Что только что сказал Умути!? Какой нахуй минет? Голова его поднялась не сразу: сначала медленно приподнялись веки, и взгляд, тёмный и задумчивый, устремился сначала на спину Умути, а затем на стекло кабины для звукозаписи. В его глазах не было ни стыда, ни гнева, скорее хищная заинтересованность. Медленно, смакуя этот момент, Руи перевёл тягучий, оценивающий взор на Хёна, который замер у микрофона, как нашкодивший котенок, явно сражённый наповал и от наставления, и от последовавшей реакции. Даже на его бронзовой коже был виден яркий румянец. Нет, оставить это без комментария танцор не мог. — Интересные методы продюсирования, Умути-хён.─ голос Руи прозвучал бархатисто-лениво, он намеренно растягивал слова, вкладывая в них двойной смысл и буквально «мяукая» гласные в своей манере. Он не бедный наивный вокалист, он от такого не смущается. Наоборот, это звучало словно вызов для него.─ А ты, Хён-щи, постарайся представить как можно ярче. Чтобы как можно скорее записать все партии, думаю, это и правда поможет нам пораньше освободиться. Он медленно, с нарочитой театральностью, прикусил нижнюю губу, ни на секунду не отрывая взгляда от красного как рак Хёна. Звукорежиссёр, парень лет тридцати, кашлянул в кулак, пытаясь скрыть смешок, и с преувеличенным вниманием уткнулся в монитор, делая вид, что полностью поглощён настройками эквалайзера. Но по его плечу пробежала сдержанная судорога. Атмосфера в комнате мгновенно преобразилась. Из рабочей и сосредоточенной она стала наэлектризованной, плотной и игривой. И самым напряжённым местом в ней стал сам Руи, внутри которого окончательно натянулась струна возбуждения, еще совсем легкого и отдаленного, но уже ощутимого. Танцор чувствовал, как под кожей начинал разливаться жар. Терпеть. Надо дотерпеть до окончания записи. Рабочий процесс как ни в чем не бывало возобновился. Во время первой попытки голос Хёна все-таки еще раз дрогнул. Смущённый до жути, он едва смог выдавить из себя нужные звуки. Но Умути, сидя за аппаратурой за стеклом, тут же одним взглядом спросил его: «Серьёзно?». И вокалист послушался. Он закрыл глаза, откинул голову, и глубоко вдохнул, пытаясь собраться с силами. Спустя пару секунд из его глотки наконец вырвался сдавленный, высокий стон, такой откровенный и уязвимый, что у звукорежиссёра и Умути одновременно вырвались одобрительные возгласы. Именно в этот момент Руи перестал просто наблюдать. Он по-прежнему полулежал на диване, но его поза из расслабленной стала напряжённой, как у черной пантеры, что готовилась спрыгнуть с ветки и вцепиться клыками в добычу. Тонкие пальцы судорожно сжались вокруг картонного стаканчика. Его взгляд в мгновение ока потемнел. Танцор видел, как напрягаются мышцы его шеи, как от напряжения в уголках глаз скапливаются слезы, как широкая грудь вздымается во время прерывистых вдохов. Кровь настолько сильно шумела в ушах, что заученные наизусть слова песни угадывались с трудом. Когда Хён, увлёкшись, провёл ладонью по своему горлу, пытаясь выжать из себя ещё более надрывную и высокую ноту, Руи медленно прикрыл глаза, всего лишь на секунду примеряя это прикосновение на себя. Большой палец с нажимом проводит по выступающему кадыку, заставляя откинуть голову, открыть самое уязвимое место, а следом длинные пальцы без предупреждения сжимают шею, ногти врезаются в кожу, оставляя на ней белые следы-полумесяцы. Этой фантазии хватило танцору, чтобы почти до крови прикусить губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу скулёж. В груди уже во всю рокотал такой знакомый бездонный голод. Незаметно для других Руи попытался сменить позу: скрестить ноги так, чтобы скрыть растущее в геометрической прогрессии возбуждение. Пальцы свободной руки сжали подлокотник дивана, а стакан с кофе, от греха подальше, был поставлен на маленький стеклянный столик. Каждая новая строчка, слетающая с губ Хёна с такой интонацией, будто он обращался напрямую к любовнику, а не к микрофону и фанатам, которые позже заслушают эту песню до дыр, ударяла по Руи, как разряд тока. И стоило лидеру сказать заветное «Стоп, есть!» через еще примерно час работы, как танцор буквально слетел с предохранителей. Его раздражало все: Хару, слишком громко смеющийся в дверях студии, Умути, слишком медленно собирающий вещи, да даже звукорежиссер, который продолжал ковыряться в файлах и не стремился покидать помещение. Пришлось все-таки решать вопрос с собственным возбуждением самостоятельно. Он встал, подлетел к двери кабинки для звукозаписи и буквально вытянул оттуда Хёна. Тот на ватных ногах легко последовал за ним, еле успев повесить наушники на микрофон. Дверь первой же пустой комнаты по соседству с глухим щелчком закрылась за ними. Неважно была это подсобка или чей-то свободный кабинет ─ у обоих так гудели головы, а у Руи еще и яйца от тягучего желания, что было все равно. Вокалиста тут же распластали по стене, вгрызаясь с жадностью сначала в шею, а затем и к губы. Хён тихо мычал в поцелуй и пытался прийти в чувства, но плотно прижатое к нему горячее тело не давало этого сделать. Танцор сам тихо хрипел и хныкал и все равно продолжал вгрызаться в чужие пухлые губы так, как будто от этого зависела его жизнь. ─Стой, ах...─ вокалисту пришлось с силой укусить изголодавшегося любовника, чтобы тот его хоть на секунду отпустил. ─ Нас же могут услышать! ─А, то есть то, что твои стоны теперь услышит полмира, тебя не ебёт? Глаза Руи горели почти маниакальным желанием, от распухших и покрасневших губ тянулась ниточка слюны, а на бледной коже проступил алый румянец. Хён чувствовал, как дрожат колени танцора, и как судорожно сжимаются его пальцы. Он был не просто на грани, он уже переступил через нее. —Хёни-и, просто трахни меня уже!— проскулил Руи, прижимаясь лбом к сильному плечу, и продолжая вылизывать шею, словно щенок.— Я не могу больше. Те звуки, что ты издавал... Спой так еще раз, пожалуйста. Хён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он видел Руи разным: возбуждённым, игривым, томным, но таким нуждающимся — никогда. Его мольбы заставляли низ живота сжиматься тугой, горячей пружиной. Прошла всего пара минут, а собственный член уже тоже болезненно упирался в ширинку, и кровь закипала в жилах. Сознание вокалиста чуть прояснилось: он ощущал вес обмякшего тела своих руках, то, как мышцы напрягаются, чтобы удержать его на весу. Он чувствовал, что несет ответственность за этот хрупкий комочек оголенных нервов. Одной рукой Хён обнял тонкую талию, что-то животное внутри заурчало от возможности накрыть всю поясницу одной ладонью, наверное, он никогда не сможет признаться даже себе в том, что ему безумно нравится эта разница в габаритах… Вторая же рука нежно коснулась подбородка, заставляя Руи поднять осоловелые глаза. В этом был весь Хён: даже в самые безумные моменты он был спокоен и холоден как горное озеро, полностью контролировал танцора, направляя и лаская его, доводя до истерик. Лишь его взгляд темнел, выдавая бурю, что творилась в сознании хозяина. ─Я не хочу сделать тебе больно, мы не готовились. Это было похоже на разговор взрослого и ребенка в магазине игрушек. Один выпрашивал, а второй отказывал. Несмотря на то, что вокалист был младше, именно он мог сохранить голову холодной дольше, Руи же заводился с полуоборота, горел и молил о продолжении, продолжал покрывать мелкими поцелуями скулы, линию челюсти и из последних сил держался, чтобы не начать своевольно тереться пахом о чужое бедро. ─Мы трахались буквально утром! Я все еще растянут там… Резкий поворот, смена ролей: теперь уже Хён нависает сверху, накрывает своей тенью и жаром тела. Желание Руи — закон, и он всего лишь верный слуга своей сказочно прекрасной бабочки, единственной и неповторимой, словно сошедшей со страниц фантастического романа. Внутренности ощущались раскаленными углями, что при каждом движении бились друг об друга и высекали искры. Чтобы быть хорошим слугой, надо выполнять приказы своей принцессы. ─Хорошо.─ шумный выдох прямо в тонкую шею, туда, где неистово бьется пульс.─ Покажи мне каким грязным ты можешь быть, малыш. Руи откинул голову, обнажая горло, и издал тихий звук, ни то стон, ни то писк, когда губы Хёна наконец накрыли его ключицу, оставляя влажный поцелуй. Одна рука цепко впилась в волосы Хёна, удерживая, не давая и на секунду отстраниться, а вторая залезла под майку, поднимая ее, показательно развратно кружа вокруг твердых торчащих сосков. Он жаждал получить все ласки, что мог, сгореть дотла в тих умелых руках, показать, каким порочным мальчиком он способен быть. В полумраке комнаты кожа, покрытая мурашками, сияла, как тончайший белый шёлк, натянутый на сталь. Вокалист склонился ниже, и его горячее дыхание сквозь хлопковую ткань опалило торчащие, словно не пробившиеся сквозь кожу крылья, лопатки ─ слишком ощутимо, чтобы быть незамеченным, слишком легко, чтобы вызвать трепет. Он балансировал на грани, не давая так необходимых сейчас ласк, растягивая процесс. Хён, ведомый своей коварной целью, опустился на колени. Водя ладонями по узким бедрам, он ощущал мелкую дрожь. Ноги, что выдержали десятилетия изнурительных тренировок, сейчас подкашивались от одних слов — вот в чем проявлялось его истинное господство. С тихим шорохом джинсовая ткань соскользнула, падая грудой на пол. Горячие ладони раздвинули ноги шире, заставляя танцора сильнее прогнуться в пояснице, накрыли идеальные упругие ягодицы, что сейчас выдавались назад максимально сильно, создавая будоражащую фантазию картинку. Вокалист, задыхаясь от голода, наблюдал за тем, как трепещет розовое колечко мышц. Идеальное тело перед ним гипнотизировало, манило прикоснуться, поцеловать, запятнать. Сверху послышался новый томный вздох. Руи цеплялся за стену, как за единственную опору, из последних сил сохранял такое хрупкое сейчас равновесие. В его голове уже давно стоял густой черный туман, который от каждого движения Хёна лишь сильнее расползался. Оставалось одно важное дело — нужно было проверить правда ли танцор готов на все или же этот похотливый мальчишка нагло врет. ─Будь тихим, малыш. Сначала на ягодицах расцвел легкий предупреждающий поцелуй, а затем и язык, широкий, влажный, грубый, не церемонясь, проник внутрь, растягивая и пуская по всему телу волну нестерпимого жара. Руи покачнулся и, содрогаясь, упал на стену, в последний раз надеясь, что сможет найти в ней ось равновесия. Он хотел быть ведущим, но в итоге снова растаял, как карамелька под палящим июльским солнцем, и превратился в скулящий комок желания, которой то и дело било крупной дрожью. Все, что ему оставалось, ─ быть хорошим мальчиком и подчиниться. Танцор вскинул руку, случайно царапая себя по щеке длинными ногтями, красный след от них медленно расползался по коже холодом, что казался колючим из-за контраста температур. Он успел — успел прикусить запястье прежде, чем в него вторглись, и это заглушило громкий протяжный стон, превращая его в беспомощное мычание. Руи был лишен возможности направлять: одна рука сдерживает стоны, другая скользит по сцене, пытаясь хоть как-то зацепиться за идеально гладкую бетонную поверхность. А бедра… Бедра оставались в абсолютной власти широких теплых ладоней, что сейчас жадно сжимали и разводили в стороны упругие половинки, нараспашку открывая не только самые сокровенные места, но и душу. В этот момент у танцора не осталось ничего — он полностью принадлежал человеку, что сейчас использует возможности своего языка совсем не для ангельского пения, а для дьявольских ласк. Когда Хён наконец поднял голову, его губы и подбородок блестели в полумраке от размазанной по ним слюны. Он видел, как Руи дрожит над ним, полностью отданный во власть ощущений, его грудь вздымалась в прерывистом ритме, глаза закатывались так, что радужка скрывалась под полуприкрытыми веками, а длинные неистово трепыхались, словно крылья бабочки, пойманной в ловушку. Не нужно было слов ─ всё было сказано этим взглядом, полным муки и мольбы, этим кривым изломом губ, побелевших и сжатых в тонкую линию. Поднимаясь с колен, Хён снова переместил одну из рук на талию, чтобы поддержать ватное тело, которое, казалось, вот-вот переломится напополам в пояснице. С тихим шорохом вторая ладонь снова проскользнула вниз, намереваясь продолжить подготовку теперь уже пальцами, но тут запястье неожиданно сжали до боли. ─Просто, блять, уже войди в меня! Шепот, с трудом сорвавшийся с покусанных губ, прорезал тишину комнаты. Ногти впились в кожу, заставляя вокалиста остановиться. Голос, этот хриплый нуждающийся голос сводил с ума, заставлял идти против правил ─ Хён был хорошим, послушным, но в этот… Он чувствовал, что именно сейчас, именно с Руи он может позволить себе отпустить тормоза, позволить тьме, что таилась внутри, вырваться наружу с волной возбуждения. Вокалист выпрямился, и в тишине комнаты прозвучал отчётливый щелчок открываемой застёжки. Он сделает это так, как они оба желают ─ один громко и открыто, другой тайно, но страстно. Только сейчас Хён коснулся себя, глуша вырвавшийся стон в изгибе хрупкого плеча. Тяжелая, налившаяся кровью плоть уперлась в ягодицы, пачкая их липкой смазкой. От этого мимолетного прикосновения по спине пробежал холод, хотелось идти дальше, не останавливаясь ни на секунду. Он прижался к этому месту, к этому растянутому только для него, судорожно сжимающемуся входу, и замер на пороге звенящей тишины, нарушаемой лишь прерывистыми, влажными вздохами. Это была пауза дирижёра перед решающим, сокрушительным аккордом. Одним движением, резким и неумолимым, он загнал член на всю длину, не церемонясь и зажимая чужой рот. Всхлипы и скулеж разбивались о недостаток кислорода ─ Руи чувствовал, как его голову медленно наполняет черный туман удушья, как ноги окончательно слабеют от гипоксии, но от этого лишь сильнее возбуждался. Да, его сознание было порочным, да, он был конченным извращенцем, что может кончить лишь от яростно вбивающегося в него члена, который каждый раз скользил точно по простате, убивая последние крохи здравого смысла. Да, он может показать, как нужно быть грязным малышом. Хён был на грани. Внутри танцора было так горячо, влажно и узко, что его движения больше не могли быть ласковыми. Каждый толчок отзывался в тихой комнате мокрыми звуками и звучными шлепками бедер о бедра, стоны превратились в скулеж. Вокалист не мог даже просто целовать ─ он кусал его загривок, плечо, торчащие лопатки, всё, до чего мог дотянуться, его дыхание стало сплошным, хриплым всхлипом. И когда Хён почувствовал, как его собственное тело натянулось, как тетива, готовая вот-вот лопнуть, он с силой прижал Руи к стене, заставляя его член, багровый от прилившей крови, тереться о холодную бетонную стену. Волна накатила изнутри, жаркая и безжалостная, вырываясь из него с низким, сдавленным рыком и последним, самым сильным и глубоким толчком. Горячая струя, растекающаяся глубоко внутри, стала финальной каплей для Руи. Он последний раз закатил глаза и распахнул блестящие зацелованные губы, с судорогой изливаясь в услужливо подставленную ладонь. Не в силах больше стоять на подкосившихся ногах, они рухнули на пол, тяжёлые, липкие, пахнущие сексом и потом. Голова танцора упала на грудь Хёна, и он слушал, как бешеный стук его сердца постепенно замедлялся, сливаясь с его собственным. В ушах стоял гул, а по щеке стекала капля пота, насквозь промокшая челка прилипла ко лбу. Но единственное, что сейчас имело значение ─ это ощущение горячей жидкости, вытекающей из пульсирующего и растянутого отверстия, липкая кожа и полная, оглушительная тишина, которую не нарушало ничего, кроме хриплого дыхания.