Обещанный дом

Тумини Джейкоб спал по-королевски, хотя спальня, которую он занял в подвале, королевской не была: низкий потолок, каменные стены, покрытые плесенью, и единственное окно под самым потолком, забранное решёткой, через которое едва пробивался серый утренний свет. Кровать, правда, он нашёл отличную: широкую, с резными столбиками и тяжёлым балдахином, пахнущим старым бархатом и пылью веков. Но спал он плохо. Тысячи лет научили его спать чутко, как зверь в лесу. Во сне он снова был на террасе своего идеального дома: солнце светило мягко, не жгло, вино в бокале переливалось рубиновым, а он, Тумини Джейкоб, стоял без страха, чувствуя тепло на коже, как обычный человек. Потом появлялись они: новые соседи. Сначала просто шли, потом бежали. В руках — садовые лопаты, вилы, старинные лампы с абажурами из 19 века. Лица искажены. Глаза горят. Он бежал. Падал. Просыпался. Он не ненавидел людей. Он им завидовал. Глубоко, до боли в костях, которых у него, кстати, не было в обычном смысле. Дверь подвала с грохотом распахнулась. Тумини мгновенно проснулся. Тело среагировало быстрее разума: он подскочил, как кошка, сбросил тяжёлое одеяло, встал босыми ногами на холодный каменный пол. Брови его привычно сошлись в дугу — выражение, которое он носил последние триста лет. В дверях стоял Камаль. Оранжевый. Спелый, как мандарин. В своей оранжевой рубахе, оранжевых штанах, с оранжевой повязкой на голове. Он подпрыгивал на месте, будто внутри него работала пружина, делал быстрые круговые движения руками, разминая плечи, и улыбался так широко, что казалось, солнце встало прямо у него во рту. — Доброе утро! — пропел Камаль, и его голос зазвенел по подвалу, как колокольчик в храме. — Ох, прости-прости, я не хотел пугать! Он сделал шаг вперёд, нога коснулась пыльного пола, и тут же — «Айщ!» — Камаль рухнул. Пальцы зацепились за торчащий из пола ржавый гвоздь, он потерял равновесие и упал на колени, потирая ушибленный палец. Тумини смотрел сверху вниз. Красные глаза — спокойные, холодные, слегка насмешливые. — Ты был не обязан меня будить, — сказал он тихо, голосом, в котором звучали века. — Ну что вы! — Камаль уже поднимался, не теряя улыбки. — Мы же соседи! Соседи должны помогать друг другу! Доброе утро — это уже помощь! — Это ошибка. Не более, — ответил Тумини, поворачиваясь к старому платяному шкафу. — Я не собираюсь жить со всеми вами. Он открыл дверцы. Внутри висели его вещи — аккуратно, по цветам, по эпохам. Он выбрал не слишком броско, но и не скромно: светло-голубой костюм, сшитый на заказ в Лондоне в 1957-м, белоснежную рубашку с перламутровыми пуговицами и тёмно-синий галстук-бабочку — ту самую, цвета полуночного неба. Намёк на лёгкую растерянность, но с явным оттенком богатства и вкуса. Камаль уже исчез — выпорхнул из подвала, как бабочка. Тумини в последний раз поправил бабочку перед треснутым зеркалом, кашлянул — сухо, элегантно — и спустился наверх. Входная дверь была открыта. В проёме стояли две девушки, нагруженные пакетами из Coop и Migros. Мирика — как медведь после зимней спячки: волосы зелёные, взъерошенные, длинная синяя юбка с жёлтыми полосками, серая худи с чёрными линиями, бордовый свитер под ней, розовые колготки и коричневые ботинки, в которых она явно спала. Глаза полузакрыты, но в них уже искрится сарказм. Саманта — как бурундук Теодор в женском варианте: глаза огромные, полные надежды, жёлтая рубашка, бордовая юбка, синий кардиган, в руках — три пакета, из которых торчит багет и пучок укропа. Камаль встречал их, как радушный хозяин, подпрыгивая и хлопая в ладоши. Тумини остановился на лестнице. Его пронизывающий взгляд скользнул по пакетам, по лицам, по утреннему свету, который падал на мраморный пол. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Глава 7. Кролик по имени Хаос Тишина на кухне была почти осязаемой: только тикали старые напольные часы в холле да где-то наверху скрипела половица под чьим-то случайным шагом. Тумини как раз сделал первый глоток кофе (чёрного, как его настроение, и горячего, как ад, который он пережил ещё в Средневековье), когда случилось это. Сначала послышался топот. Не человеческий. Тяжёлый, быстрый, с характерным стуком когтей по мрамору. Потом в проём кухонной двери влетел он. Бургундский кролик. Огромный. Шерсть цвета выдержанного бордо, уши длинные, как шарфы, глаза чёрные, блестящие и абсолютно безумные. Он пронёсся мимо Саманты, оставив за собой лёгкий запах сена и паники. Саманта взвизгнула (коротко, но искренне), инстинктивно поджала ноги и вцепилась в пакет с яйцами, будто это был спасательный круг. Яйца жалобно хрустнули. Мирика, стоявшая спиной к двери, резко развернулась: её глаза расширились до невозможных размеров, рот приоткрылся в идеальном «О», и на секунду она застыла, как ребёнок, которому подарили щенка. А потом в кухню ввалился Уильям. Он влетел с разбегу, грудь вздымалась, как кузнечные меха, салатовый комбинезон промок от росы и прилип к телу, красные сапоги оставляли за собой грязные следы. Лицо — пунцовое, волосы растрепались из-под соломенной шляпы, в правой руке — пустая рука, потому что кролик уже был внутри. — БЕРИТЕ ЕГО! НЕ СТОЙТЕ СТОЛБОМ! — прогремел он, и голос его был хриплым от бега. Мирика среагировала мгновенно: бросила пакет, который держала, и кинулась за кроликом, юбка развевалась, как флаг на ветру, ботинки застучали по плитке. Саманта, всё ещё прижимая к груди раздавленные яйца, пробормотала: — Из чувства долга… — и тоже рванула вперёд, чуть не поскользнувшись на мокром следе от сапог Уильяма. Камаль, который до этого мирно нарезал яблоко, подпрыгнул, как будто его ткнули в пятую чакру, и закричал: — Друзья! Давайте без насилия! Это живое существо! — и тоже побежал, размахивая руками, как ветряная мельница. Кролик тем временем сделал круг почёта по кухне: проскочил под столом, опрокинул стул, прыгнул на подоконник, сбил горшок с засохшим базиликом и, наконец, метнулся к двери, ведущей в коридор. Тумини Джейкоб, который до этого момента стоял у окна, наслаждаясь первым глотком кофе и видом на серый сад, сделал шаг вперёд, чтобы спокойно открыть дверь и выйти из этого цирка. И тут всё замедлилось. Он увидел, как кролик летит прямо к нему. Увидел, как за кроликом летит Уильям — огромный, красный, с растопыренными руками. Увидел, как глаза Уильяма расширяются в осознании неизбежного. Тумини успел только приподнять одну бровь. Удар. Двести килограммов фермерской доброты и салатового комбинезона врезались в него, как грузовик в столб. Кофейная чашка вылетела из руки, описала в воздухе идеальную дугу и разбилась о плитку с мелодичным «дзинь». Тумини упал спиной на холодный пол, воздух выбило из лёгких (хотя ему, если честно, он был и не особо нужен). Уильям рухнул сверху. Их лица оказались в пятнадцати сантиметрах друг от друга. Тишина. Тумини медленно, очень медленно провёл взглядом по лицу Уильяма. По мягким губам, которые сейчас были приоткрыты от удивления. По большим глазам цвета тёплого мёда, в которых плескалось искреннее раскаяние. По носу — обычному, чуть вздёрнутому. По щекам, на которых румянец был таким натуральным, что казался нарисованным. По первым морщинкам у глаз — добрым, солнечным. Уильям смотрел в ответ. И не мог выдохнуть. Две секунды. Три. Потом реальность вернулась с грохотом. Тумини резко откашлялся, оттолкнул Уильяма и сел, отряхивая пиджак. — Испортили мой пиджак, — процедил он, глядя на грязное пятно на голубой ткани. — Лондон. Пятьдесят седьмой год. Сэр. Усы его дёргались, как у рассерженного кота. Уильям вскочил, бормоча извинения на трёх языках сразу, и бросился к кролику, который уже спокойно сидел у ножки стола и грыз провод от тостера. Тумини поднялся с достоинством короля, который только что был сбит с ног крестьянином, вздохнул и… пошёл за ними. — Разойдитесь, — тихо, но так, что все услышали. — Вот же слизняки. Один шаг. Второй. Рука в белоснежной манжете молнией метнулась вперёд. Пальцы схватили кролика за уши — точно, уверенно, без суеты. Кролик замер, как будто его выключили. Тумини держал его на вытянутой руке, как трофейный кубок. — Ну и что дальше? — спросил он, переводя холодный взгляд на Уильяма. Уильям, всё ещё красный, шагнул вперёд, осторожно взял кролика за уши и, слегка шатаясь от веса, вынес во двор. Дверь захлопнулась. Через пятнадцать минут он вернулся — уже спокойный, с сеном в волосах и улыбкой до ушей. А на кухне… Мирика и Саманта сидели за столом, склонив головы друг к другу, и хихикали так, что слёзы катились по щекам. — Ты видела, как он на него упал? — шептала Мирика, вытирая глаза рукавом худи. — Это жесть полная! Такое раз в жизни увидишь! — Да уж… — Саманта кусала губу, чтобы не расхохотаться в голос. — Кароче, я тебе говорю: искра. У них искра. Я в таких делах не ошибаюсь. Саманта покачала головой, вытаскивая из пакета молоко и булочки. — Ты несёшь бред. Мирика, опираясь локтем на стол, повернулась к ней с оскорблённым видом. — Я никогда не ошибаюсь в таких делах, красотка. Саманта лишь улыбнулась и продолжила разбирать продукты. А в углу кухни, у окна, Тумини Джейкоб стоял с новой чашкой чёрного кофе в руке и смотрел во двор, где Уильям гладил кролика по голове и что-то тихо ему говорил. И впервые за очень-очень долгое время он не заметил, как уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.