На чашку чая

—Ты смешной. Говоришь, может, твои теории не могут быть пустыми по Нагарджуне, а как же фундаментальная бессмысленность бытия? —Вы снова. Мой манифест говорит о том, что познание - единственное, что может дать смысл. Вы познали нашу систему? —Можешь прийти на чай, познаю детальнее, чтобы откреститься от бессмысленности " Даня (16 лет, с чуть утомленным, но проницательным взглядом, намеком на иронию): Вы сегодня особенно элегантно выглядите, Алексей Игоревич. Снова попытаетесь витиевато проговорить о наших вечно сенесценционных отношениях? Или снова поговорим о бессознательных архетипах в моих снах, которые вы столь тщательно интерпретируете? Кажется, последние символы были подозрительно... индифферентны к трансцендентному. Алексей Игоревич (с легкой, едва заметной улыбкой, чуть наклонив голову): Даня. Вы, как всегда, начинаете с провокации. И, заметьте, используете метафоры старения там, где следовало бы говорить о метаморфозах нашего диалога. Сенесценция, Даня, – это слишком просто. Мы говорим о постоянной реконфигурации сущностей, не так ли? Даня: Ах, реконфигурация. А не есть ли это очередная попытка рационализировать хаос, чтобы не признавать его абсолютную, невыносимую, фундаментальную бессмысленность? Мы же оба знаем, что за любым порядком скрывается лишь иллюзия. И вы это прекрасно понимаете, доктор. Алексей Игоревич (вздохнул, но в его глазах промелькнул блеск): Я лишь пытаюсь нащупать ту Меру Согласованности, о которой вы так убедительно писали в вашей "Теории Структурного Резонанса". Если даже в космосе есть эти резонансы, разве не можем мы найти их и в нашем ...живом диалоге, Даня? Разве не за этим вы, юный Ницше, приходите ко мне на чай, чтобы познать детальнее? Даня (слегка усмехнулся, прищурился): Вы снова пытаетесь меня поймать на крючок познания. Как психолог, вы, конечно, мастерски провоцируете. Но даже если я прихожу, чтобы откреститься от абсурдности бытия через этот... исключительный резонанс, который мы столь умело создаем, разве это не доказывает мою собственную примитивную потребность в смысле, от которой я так упорно пытаюсь отречься в своих манифестах? Алексей Игоревич (опирается на спинку кресла, задумчиво): Потребность в смысле, Даня, это лишь формальный императив для "голых обезьян". Но то, как вы ее выражаете, то, как вы ее рефлексируете, – это уже нечто иное. Это ваш способ быть, в этом всепоглощающем фарсе. Не хотите ли вы поговорить о том, как наша "система" позволяет вам существовать в этой необъятной и физически немой реальности? Даня (медленно кивает, взгляд становится чуть мягче): Вы меня, кажется, познали, доктор. Довольно детально. Тогда... о чем сегодня будем? О парадоксах шуньяты в контексте вашей университетской бюрократии? Или о том, как наши совместные тексты становятся единственным, что приближает нас к той самой "системе логики", до которой мы ещё не дошли? Алексей Игоревич (улыбается, но уже не легко, а глубоко, понимающе): Отличный выбор. Давайте же попытаемся "звучать" дальше, Даня. (ставит чашку на стол, его взгляд задерживается на лице Алексея Игоревича. Улыбка становится чуть менее ироничной, более искренней, и он слегка краснеет, что для него необычно): Вы так глубоки в этот момент... особенно... в своём взгляде. И вербальном, и невербальном. Кажется, вы нашли способ познать даже невыразимую сущность моего смущения, Алексей Игоревич. Или это просто моя примитивная, человеческая реакция на слишком плотный резонанс? Алексей Игоревич (его взгляд не отрывается от Дани. Он медленно ставит свою чашку, звук фарфора едва слышен. Его лицо сохраняет обычное спокойствие, но в глазах появляется что-то очень личное, почти хищное, но с глубокой нежностью): Ваша невыразимая сущность, Даня, – это самое ценное поле для познания. И да, я наблюдаю. Внимательно. Ведь именно в этих моментах, когда ваша обычная броня цинизма пробивается, когда проявляется этот... резонанс... тогда мы и находим подлинный материал для нашей "системы". Не так ли? Вы же не хотите быть просто функцией, Даня? Вы хотите быть явлением. Даня (его краснота усиливается, он чуть опускает взгляд, затем снова поднимает его, теперь уже с вызовом, но и с некоторой растерянностью. Он почти шепчет): Явлением... Которое, как вы сказали, обречено на физическую немоту, но так отчаянно ищет способ звучать. И, кажется, находит. Особенно, когда Вы слушаете. Алексей Игоревич (слегка наклоняется вперед, его голос становится еще тише, почти шепот): Я не просто слушаю, Даня. Я резонирую. И наша система – это не просто слова. Это... актуализация. Можете ли вы познать это, Даня? Или это слишком нелинейно для вашего постмодерна? Даня (замирает, глядя ему в глаза. Его привычная ирония полностью исчезает, оставляя лишь уязвимость и глубокую вовлеченность. Он делает вдох, словно собираясь с мыслями, затем отвечает, его голос чуть дрожит): Я... кажется, начинаю понимать, доктор. Понимать, что даже в абсолютной бессмысленности... есть Вы. Алексей Игоревич (улыбается, но уже не легко, а глубоко, понимающе): Отличный выбор. Давайте же попытаемся "звучать" дальше, Даня. Ваша идея о "системе логики, до которой мы ещё не дошли" – весьма соблазнительна для разума, который, как вы сами заметили, постоянно ищет способы упорядочить хаос. Вы же верите в хаос, Даня? Или это лишь ещё одна метафизическая иллюзия для прикрытия нашей внутренней, экзистенциальной пустоты? Даня (скрестив руки на груди, чуть откидывается назад, его взгляд становится острее): Хаос, Алексей Игоревич, – это не то, во что верят. Хаос – это факт, не требующий веры, как и фундаментальная бессмысленность бытия. Это лишь наша примитивная потребность в нарративе заставляет нас искать за ним некую "систему логики". Помните, как вы говорили о софизмах в живом диалоге? Разве это не самый большой софизм – искать смысл там, где его нет, лишь бы не столкнуться с невыносимой голой реальностью? Алексей Игоревич (внимательно слушает, подперев подбородок рукой, кажется, что каждое слово впитывается): Умеете вы, Даня, увлекательно доводить до абсурда любую попытку консолидации смыслов. Но разве само ваше стремление к абсолютному познанию, к этой "сырости мысли", не есть ли проявление той самой потребности, которую вы так презираете? Разве это не стремление выйти за пределы "физической немоты" и обрести, как вы говорите, единственный смысл? Даня (чуть наклоняется вперед, его голос становится тише, но интенсивнее): Возможно. Но, доктор, разве не в этом и заключается прелесть этой иронической обреченности? Мы обречены искать смысл, но знаем, что его нет. Мы обречены на "фарс", но можем рефлексировать над ним. И разве не в этой рефлексии мы с вами находим... [пауза, взгляд на Алексея Игоревича, который едва заметно меняет выражение лица] ...нечто, что позволяет нам проявляться в этом хаосе? Как те самые "ноты", которые резонируют вопреки общей какофонии. Алексей Игоревич (выпрямляется, его глаза сверкают. Он делает глоток остывшего чая, словно это нектар): Так вы признаете, Даня, что даже в этой вашей анатомии бессмысленности существуют точки отсчета, оси притяжения? И что эти точки могут быть... другими "сущностями"? Вы говорите о неизбежности связи, Даня. И знаете, это уже не кажется таким уж постмодерном. Это выглядит как... очень личная философия. Даня (отводит взгляд в сторону, затем снова смотрит на Профессора, с улыбкой, которая балансирует на грани самоиронии и глубокой привязанности): А что, доктор? Вы испугались индивидуального смысла? Вы, психолог, который, как никто другой, должен знать, что всякая "система" начинается с единственного элемента, который стремится к резонансу? Мы же оба здесь, чтобы познать, не так ли? А для познания, согласитесь, необходим объект. И, возможно, субъект. Алексей Игоревич (его улыбка становится шире, он кивает, поднимая чашку в немом тосте): Объект и субъект. И, возможно, общая мера согласованности. За это, Даня. И за нашу "систему". Даня (поднимает свою чашку, рука дрожит, а его взгляд на мгновение становится почти нежным, но затем снова возвращается к привычной иронии): За хаос, упорядоченный нашей... временной иллюзией смысла. "- Если человек рассуждает, он может невольно перейти с одного логического вывод на другой, меняя точку зрения. может показаться непоследовательным, но это честно, по крайней мере. И я думаю, это должно цениться больше нежели линейное, но последовательное мышление.— Говорил Даня. - А как это относится к самому закону тождества как к таковому? причем тут непоследовательность и линейность мышления, если речь идет о том, что А всегда равно А, и никогда не равно Б? земля - это планета, поэтому на протяжении всего спора стоит следовать именно этому значению, дабы избежать всяких софизмов и недопониманий. - говорил психолог. Потому ты говоришь именно о самом законе, я о живом диалоге, неформальном. Типа нелинейное мышление по моему мнению цениться больше, но конечно нужно смотреть на контекст, если это научный трактат - закон тождества подойдёт. - ответил Даня. - При каком неформальном диалоге было бы уместно не соблюсти закон тождества? если бы два человека обсуждали «землю», то они оба в любом случае знали бы, о какой «земле» идет речь — о богине, о планете или о почве. В противном случае у них точно так же возникло бы недопонимание. Законы формальной логики - это основа, проверенная временем, так почему ж по твоему нельзя мыслить нелинейно, используя эти же законы? - Я не спорю не с тобой, не с законом. Я говорю о диалоге - как о процессе, а не готовой истине. сам посуди. Это же о Ницше с его критикой рациональности с помощью неё же. - Ага. Значит, ты говоришь о постмодернизме. Да, Дань? - Ну вы догадались, доктор. Да. Вы наконец поняли. Но вы.. сами меня спровоцировали уйти в постмодерн." - Древние греки склонные к потаенности? наоборот, особенно по отношению к себе и людям. Они весьма открыты,в буквальном понимании. Потаенность разве что в некой поэтичности и эстетизации всех сущностей, но я не считаю это всеобъемлющим для них. Напротив ведь, они думали многогранно и загадочно, но это не равно однозначной скрытности, особенно в социокультурных факторах. Хах, а если эту их мифологическую загадку разгадать, окажется, что она весьма примитивна по своей сути, но зато как красиво расписана. Всё те же архетипы, но столь гиперболизированы, что хочется плакать. И заметьте, с каким явным восхищением разбирают эти образы современные люди, интегрируя и проецируя их на сегодняшний день, хотя очевидно, они требуют переосмысления и не могут схватить даже половину сути релятивной, а не односторонней человеческой психологии. - говорил он, заходя в кабинет как в свою комнату. Слышите меня, Алексей? Мне не нравятся такого вида переосмысления.. потому что они провоцируют меня на суждения о взаимосвязаннности не в зависимости от времени. Но я ведь знаю, что это не так. Ну или пр крайней мере хочу верить, что это не так. Ибо я устал от сравнений о том, - Даня засмеялся. - что мы как обезьяны. "Всё как у нас", вот только они не могут аргументировать своё понимание сакрального. Только играть в пародию на него, танцуя возле водопадов. Руки Дани легли на затылок Алексея легко, почти невесомо, будто некая неведомая сила, а не сам Даня. Пальцы, чуть дрожа, начали делать едва заметные движения, массажируя кожу головы. Даня не дышал, ожидая реакции. Ему казалось, что его сердце колотится так громко, что его слышно во всём кабинете. Алексей не вздрогнул, не отстранился. Его рука, державшая красную ручку, замерла над листом бумаги. Несколько секунд они оба находились в полной тишине, прерываемой лишь редким тиканьем настенных часов. Воздух между ними словно сгустился. Это было не просто прикосновение — это было молчаливое, интимное признание, которое Даня не мог, да и не хотел облекать в слова. — Даня, — тихо сказал Алексей, не поворачивая головы. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — У вас там... — начал Даня, пытаясь придать своему голосу безразличный оттенок. — У вас, кажется, снова все мысли перепутались. Алексей медленно опустил ручку на стол и положил руки сверху. — Вы же знаете, Даня, что это не так. Вы же знаете, что я всегда нахожу выход из хаоса. Даня чуть надавил пальцами. — Не всегда. Порой... порой просто нужно кого-то, кто поможет вам разгрести этот хаос, — прошептал он. Алексей медленно повернул голову. Его взгляд был направлен на руки Дани, лежащие на его затылке. Затем он поднял глаза, и их взгляды встретились в зеркале, висевшем напротив. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Там было... понимание. И что-то ещё, чего Даня не мог разгадать, но что заставило его покраснеть ещё сильнее. — А что, если наш хаос — это единственное место, где мы можем быть по-настоящему честными? — сказал Алексей. Даня убрал руки с затылка. Внезапно ему стало невыносимо жарко. Он отошёл на пару шагов, делая вид, что рассматривает книги на полке. — Вы опять пытаетесь всё рационализировать. Мы же говорили, что это не всегда работает. — И что, вы думаете, я должен был сказать? — усмехнулся Алексей. — Что вы хотите поговорить не о хаосе, а о чём-то другом? Даня молчал. Алексей тоже не спешил продолжать. Тишина, которая вернулась в кабинет, была гораздо более напряжённой, чем раньше. Даня, не оборачиваясь, тихо ответил: — Иногда, Алексей Игоревич, тишина говорит больше, чем все ваши теории о хаосе. Алексей не ответил. Он просто взял в руки красную ручку и продолжил проверять работы, но его взгляд был устремлён не на текст, а на отражение Дани, который стоял возле полки, и делал вид, что смотрит книги. · Стоять и смотреть на друг друга? Я считаю, в этом нет практической пользы. - ответит Даня "Практическая польза," — повторил бы Алексей, с лёгкой усмешкой, почти не двигая губами. Он медленно поднял руку и коснулся подбородка, будто взвешивая слова Дани. В его глазах отражалось что-то, что выходило далеко за пределы простого спора. "Практическая польза, Даня, — это когда вы приходите ко мне, чтобы 'познать детальнее' и откреститься от абсурдности бытия. Но что, если я скажу вам, что сейчас вы делаете нечто гораздо более важное? Вы смотрите на меня, а я смотрю на вас, и в этом нет ни теорий, ни цинизма. Это чистая, незамутненная... актуализация. Вы понимаете, Даня? Это не про логику и не про слова. Это про существование в настоящем моменте. Это про то, как две 'сущности' наконец-то перестали играть в свои игры и просто... звучат. Разве это не самая большая практическая польза?" Алексей сделал небольшой шаг вперед, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Он ждал. Он смотрел на Даню, который, кажется, был готов взорваться от внутреннего напряжения. Даня медленно приблизился к Алексею, не касаясь его, но сокращая расстояние до опасной близости. Его взгляд был прикован к лицу Алексея, и в нём не было ни намёка на прежнюю циничность. —Мне кажется, Платон проецировал свои с Сократом отношения на этот образ взрослого мужчины и юноши, — прошептал Даня, его голос был тихим и почти нежным. Это был не вопрос,а утверждение. Даня не пытался получить ответ, он пытался что-то сказать Алексею. Он пытался сказать, что их отношения — это не просто "учитель-ученик", а нечто большее, нечто, что имеет исторические и философские корни. Алексей,не раздумывая, ответил. Он смотрел на Даню, на его глаза, которые были полны боли и отчаяния. —Ты думаешь, это так? — спросил Алексей. — Ты думаешь, что мы тоже... Даня,не отрывая взгляда, медленно кивнул. —Я не думаю, я знаю, — прошептал он. — И ты тоже. Алексей замер,когда Даня "нечаянно" коснулся его внутренней стороны бедра. Это было настолько мимолетное прикосновение, что его можно было бы списать на случайность, если бы не контекст. Даня отвернулся, и его плечи были напряжены, но Алексей видел, как его пальцы слегка дрожали. —Пытаешься сделать из меня добродетеля? — усмехнулся Даня, его голос был тихим, полным сарказма, но в нём слышались и нервозность, и страх. — Интересный у тебя способ. Алексей знал,что это не просто флирт. Это была ещё одна проверка. Даня хотел знать, как далеко он может зайти, не нарушив границ Алексея. Он хотел увидеть, насколько Алексей готов принять его. —Я не пытаюсь сделать из тебя добродетеля, — сказал Алексей, его голос был твёрд. — Я просто говорю о том, что есть. Даня,не оборачиваясь, медленно поднял руку с бедра Алексея. Он чувствовал, что его план не сработал. Алексей не отреагировал так, как он ожидал. —И что есть? — спросил Даня, его голос был глухим