Песнь о ласточке

I’m glad it seems to serve you

That I was born a daughter and not a son.

Paris Paloma - fruits

Темные тучи клубятся над Сент-Миклошем и изредка горький плач вырывается из них, и слёзы скатываются по грязно-серым, синеватым от лунного света щекам неба. Чёрные флаги реют над башнями. Истекает третий день со дня смерти князя Вацлава Понграца. Процессия из двух десятков всадников приближается к замку с гулким цокотом копыт и бряцанием обмундирования. Смотровые, завидев гостей, вмиг оживляются, подобно сторожевым псам, и несколько стражей у ворот мигом выдвигаются вперёд: фамильный герб — черный козёл с золотыми рогами и корона, добавленная к нему не так давно — плохо виден в вечерней тьме. — Кто идёт? — Хрипло кричит один из стражей, стараясь соблюсти условность. Его вороний крик почти теряется в порыве ветра. Воин выше поднимает чадящий факел, и тогда, наконец, ясно различает, кто возвышается над ним, так и не спешившись с коня. Доспех с выгравированной головой королевского козла поблескивает из-под заляпанного грязью бордового плаща, а из-под капюшона, отороченного мехом, смотрит строгое, бледное лицо с тусклыми темными глазами. Они быстро сверкают мгновенным раздражением и столь же стремительно потухают вновь. — Господин, — блеет стражник. Узнавание заставляет его склониться перед мужчиной, когда тот тяжело сходит на землю. Чем дальше господин проходит, тем больше он встречает слуг и вельмож, и тем больше соболезнований и учтивостей падает к его ногам, подобно поверженным знамёнам. Один за другим в главную залу вплывают родственники погибшего, понурые тени. Немудрено, им всем известно, как вскоре будут обстоять дела, — потому и распыляются перед господином Силадьи, метут лисьими хвостами да льют слёзы, то и дело утыкаясь в надушенные платки. Примечательно, вдовы князя нет среди этих серых, осунувшихся лиц. — …так внезапно, так быстро. Лекарь говорит, болезнь сожрала его изнутри… внутренности… лёгкие… всё черным-черно… — быстро шепчет мать умершего, и сама тоже напоминает покойницу, — Конечно, мы сразу позвали батюшку… Бедная леди Илона, так перепугалась, бедняжка… Имя дочери ласкает слух, подстёгивает разобраться с Понграцами поскорее. Господин вопросительно вскидывает брови — в ответ госпожа Понграц столь же безмолвно, изящным жестом руки велит служанке провести гостя до нужных покоев. Замок дышит скорбью. Освят Силадьи ещё не решил, оставить ли этот замок безутешной родне… Быть может… Быть может. Тем паче, вскоре он подарит дочери земли побольше да получше. Они долго идут по молчаливым, мрачным коридорам; туфельки служанки раздражающе цокают по камню, от неровного света факелов в её причёске загораются и гаснут медные нити. Милая девчушка. И молоденькая. Стоит обдумать это позже, а сейчас они сворачивают в очередное ответвление и в тишину вдруг тонко вливаются звуки музыки. Холод пробегает по жилам господина Силадьи. Глупая девчонка! Шаги его тяжелеют, и эту поступь легко узнали бы враги, сраженные его мечом на бесчисленных полях битв. Звуки музыки наливаются, вот-вот и порвут когтями осточертевшую тишину. Тихий, ледяной гнев накипает в груди господина Силадьи. — Нет! — Отсекает он, когда служанка уже готова занести кулачок и предупредительно постучать. Её веснушчатые щёки красны. Или то следы оспы и прыщей? Ничего не разобрать. Девица опускает голову перед волей знатного господина. — Иди. Она испаряется мгновенно, только туфельки отстукивают дробь. Он подходит ближе к двери: ясно слышит девичий смех за ней, накатывающий волнами, и звуки флейты и лютни, накладывающиеся друг на друга. Поразительное слабоумие… Руки крепко сжимают ручки дверей и одним яростным движением распахивают настежь. Веселье длится ещё ровно один миг, по инерции, и стихает в секунду. Разом. Вместе с последней фальшивой нотой. Тишина тяжко дышит ещё пару секунд, прежде чем получает сокрушительный удар. — Отец! Лицо молодой вдовы светится от счастья. Волосы её вновь распущены и только часть убрана под сетку, глаза блестят, точно янтари, а шаг упруг и скор, когда она подбегает к отцу с объятьями. Душит его шею руками — господин кожей чувствует горячий бархат рукавов. Её служанки усердно сочатся в открытые двери, такие же растрёпанные и весёлые, и боязливо, но радостно кивают своему старому господину. Наконец, комната пустеет. Кажется, Илона не замечает опущенных рук отца — она чувствует его улыбку, этого вполне достаточно, даже когда он начинает сурово и твёрдо: — Думай, что творишь. Тут всюду их люди. Ты опозоришь нас быстрее, чем… — Разве теперь есть нужда думать о том? Она отстраняется, и отцовский взгляд с гордостью подмечает, как облагородились когда-то детские черты, как разлёт бровей стал хищным и капризным, как заострился взор. Красивое яблоко, налившееся соком и поспевшее, но, несомненно, ядовитое. Всё-таки плоды никогда не падают слишком далеко от древа, понёсшего их. — Ты должна думать всегда, дочь моя. Обо всём, что тебя окружает. Обо всех. — Слова холодны и выходят острыми, как льдинки. Но ладонь уже поднимается к девичьему лицу и мягко касается щеки. Это тоже приём. Один из многих в распоряжении господина Силадьи. — Твоим бесконечным слезам пришёл конец, как я погляжу. Янтари вспыхивают ещё ярче. Что ж, он обязательно даст ей порадоваться подольше. Возможно, она не будет знать даже в Вене. Да, пожалуй, так. Пускай порадуется свободе, прежде чем нужно будет шить новое свадебное облачение, и вопрос с приданым к тому же… Разумеется, Илона слишком долго была вдали от отца, чтобы теперь угадать тень расчётливых раздумий, скользнувшую по краю его разума. К тому же она нынче слишком занята собой. Господин Силадьи устраивается на тахте, влекомый щебечущей дочерью. Она кружит над ним, помогая снять плащ и доспех, и отец с хитрым нетерпением ждет тот единственный вопрос, который может её волновать по-настоящему. Он звучит уже в первые пять минут и вырывается как-то резко, как будто не удержался за зубами: — Андрош здесь? — Глаза расширяются, как будто Илона и сама испугалась, как выпалила несчастные два слова. Она продолжает уже более светским тоном. — Как поживает мой любезный брат? Господин Силадьи усмехается сам себе. Конечно, что тебе дела отца, когда где-то поблизости может ходить возлюбленный Андрош. Ты любишь его слишком сильно, и любишь той страшной, всепоглощающей и всепрощающей любовью, которая обязательно погубит тебя, как и любую другую женщину. — Твой брат служит Матьяшу. — Королю Матьяшу, вы хотели сказать. Лукавая улыбка красит её куда больше слезливого выражения, приставшего к лицу за последние годы. — Королю Матьяшу, верно, ласточка. Никогда не забывай о приличиях, даже в разговоре с близкими. — Господин Силадьи удовлетворенно смотрит, как проступает бдительное внимание на хорошеньком лице дочери. Как будто ей снова семь, и она слушает наставления родителя перед тем, как тот отправится в поход. Девичья улыбка смягчается при упоминании детского прозвища, следа нежной отцовской ласки. Освят не удерживается и вновь протягивает руку, чтобы ущипнуть розоватую щёчку. Он заговорщически наклоняется ближе, решив, что это удачный момент, чтобы немного приоткрыть завесу готовящегося замысла: — Вскоре ты вновь увидишь своего брата. — Губы Илоны складываются в удивленно-радостное «о». — При дворе твоего кузена-короля. Мы поедем туда, как только решим здесь земельный вопрос. Пускай девочка радуется, пока может. От восторга глаза её вспыхивают, будто огнём — она ещё слишком увлечена эйфорией от новообретённой свободы и обещанием встречи с братом, чтобы задуматься о причинах поездки ко двору. Илона вновь кидается на шею отцу. Следующая его фраза шёпотом путается в каштановых кудрях: — Какие из замков Верхней Венгрии тебе нравятся больше всего, моя ласточка? *** Дневник Илоны Силадьи. «14 мая 1461 года. Сегодня я, наконец, почувствовала, что весна наступила. Вацлав мертв. Моя рука дрожит от радости, от бешеного восторга, который я не могу сдержать вдали от чужих глаз (хотя мне кажется, что все и без того способны увидеть мою радость и это было бы очень постыдно, но никто особенно не приглядывается ко мне здесь, потому я спокойна). Впервые за пять лет я дышу свободной грудью. Теперь-то я вижу, как чудесны деревья, как зелены и молоды на них листья, как ветер дышит Богом, когда несёт ко мне запахи цветов и трав. Как хорошо жить! Как приятно, что Вацлав больше не портит воздух. Мне приятно, что я не имею к этому отношения. Долг исполнен, видит Бог, я исполняла его так старательно, как могла. Ни словом не обмолвилась о моих тяготах, не плакала больше, чем дозволяли приличия — я несла свой крест так же, как Спаситель нёс свой, и Отец Всевышний наградил меня свободой. Благодарность течёт в моих венах вместо крови эти последние сутки. Я смотрю в зеркало и мне кажется, словно я вновь юна, как в день свадьбы, когда мне было пятнадцать. Это незабываемое чувство. Госпожа Понграц рыдает все эти несколько часов, бедная. Но жалость к ней — лишь капля, всего лишь крохотная капелька чернил в целом море моего восторга, это море плещется, полное жизни и света. Я будто вот-вот готова взлететь, подобно птице. Боже, храни отца. Боже, храни брата Андроша. Боже, дай мне насладиться моим счастьем. Боже, приведи моего брата Андроша ко мне.» Дневник выскальзывает из моей руки и со стуком падает на пол кареты — только тогда я понимаю, что чуть не заснула. Последняя строка — ежедневная молитва. Нет, не так… Я повторяю эти слова всякий раз, как представится возможность, с тех пор, как немилосердная судьба разлучила нас с Андрошем. Он блистателен, мой возлюбленный брат. Лик его ясен, его глаза — драгоценные камни, он силён, как лев, и столь же отважен. Немудрено, что он так задержался при дворе короля. Меня спасает эта мысль, мысль о том, что кто-то столь могущественный оценил Андроша так же высоко. Годы, полные еженочных унижений и тоски подошли к концу. Ни слезинки я не пролила по Вацлаву, не сумела даже притвориться — не от недостатка мастерства, но лишь потому, что не захотела. Он не был достоин ни малейшего усилия с моей стороны. Ни слова, ни взгляда. Теперь скрип кареты и тряска казались благословенными вестниками новой жизни, уже дышавшей в лицо: несомненно, она будет куда лучше прежней. Что угодно будет лучше. Когда я впервые узнала вес мужского тела на себе, мне было пятнадцать. Первая брачная ночь оказалась кошмаром, и этот ужас казался вечным, когда муж, старше меня почти на две таких же жизни, безо всякой ласки толкнул меня к ложу. Помню скрип, помню крахмальную жесткость простыней. Помню липкость крови. Не помогли робкие улыбки, которым учила кормилица. И овечья покорность не смягчила то жёсткое, горячее, что сидело в новоиспечённом супруге. Не смог спасти даже преданный, милый Андрош, — куда уж ему. В ту ночь я впервые осознала, что дядюшка-регент бросил меня в пасть зверю, а отец продал жестокому владельцу за некоторые привилегии в отношении трансильванских земель. Конечно, теперь я вижу, сколь выгодна была эта сделка. Отец был бы глупцом, а значит, не был бы самим собой, упусти он такую возможность. Но в ту ночь… В ту первую адскую ночь из многих я думала лишь о том, как безжалостно меня предали те, кто должен был оберегать и заботиться. Мои земли ещё тянулись за окном кареты. Мои. Ничьи больше. Теперь я вижу, какая высокая цена была назначена за безраздельное пользование моим бедным телом. Мне почти приятно быть такой дорогой вещью. Драгоценным камнем в короне моего кузена-короля. — Я хочу пройтись. Моему шёпоту повинуются тут же. Карета останавливается. С наслаждением опускаю ноги в траву, юбки платья тяжело движутся вслед за шагами, прохладный вечерний воздух ласкает щёки в любовной ласке — так гладил Андрош перед тем, как отправиться в путь. Так нежничает отец, когда ему вновь требуется что-то от меня. Следующим идёт обычно «моя ласточка». Вероятно, он ожидает, что я растаю от этого осточертевшего слова, и я позволяю ему думать, будто это меня до сих пор трогает. (Не после всего. Не после Вацлава.) После господин Силадьи приступает к просьбе. Сперва он всегда говорит расплывчато, что-то вроде «Мы все должны иногда исполнять наш долг», но никогда не уточняет, кому мы так задолжали. Богу. Семье. Древнему роду Силадьи. Видно, я задолжала больше всех. Я не была уже такой глупой, как прежде. Не совсем, в крайнем случае. Любезный супруг выбил из меня напрочь всю детскую наивность, как оказалось, не вполне утраченную со смертью дорогой матушки. И, хотя чёткая цель поездки не была ещё мне ясна (отец никогда не раскрывает все карты сразу, надеюсь, от того, что боится причинить вред моим хрупким нервам), догадки роились в голове, и многие из них были связаны с моей дальнейшей судьбой, как товара. Очевидно, мои акции ещё больше выросли в цене. Когда мы прибудем ко двору, король Матьяш, так мило позаботившийся прежде о моей счастливой судьбе, уже наверняка придумает, как облагодетельствовать меня в этот раз. Мысли мрачны. Они мешают насладиться алым закатом, поэтому я прогоняю их. За пять лет я в совершенстве усвоила этот навык — делать голову пустой. Потрошить разум усилием воли. Я научилась складывать ненужные думы в короб, как исписанные вдоль и поперёк листы, годные лишь для растопки камина. Не думать о том, что он делает со мной ночью. О жадных, жестоких руках. О зубах, терзающих губы. О тянущей боли между ног. О синяках. О тающем комке в горле. Нет. Я научилась себя останавливать, хотя это ничуть не легче, чем остановить норовистого жеребца на скаку: ногти впиваются в мякоть ладони и наверняка оставят следы-полумесяцы. Жалеть себя слишком просто и бесполезно. Я исправно занималась этим в первый год своего брака, пока не осознала, какое пустое это, в сущности, занятие. Хочется снять туфли и стянуть чулки — пускай трава мнется под ногами, щекочет лодыжки. Почему-то возникает мысль о капканах для дичи, которые прячут в зарослях кустов. Я бывала с отцом и Андрошем на охоте: дикая скачка, лай собак, звенящий в ушах, капли росы рассыпаются брызгами. Олений крик, олений взгляд. Тебе понравилось, моя ласточка? Мы хищники, таков закон природы. — Госпожа? Возвращайтесь в карету, вас ведь продует! Холодно… И впрямь, холодно. Мне нравится так. Прохлада. Сквозняк, тонкими иголками колющий ноги. Когда корсет сжимает рёбра чуть сильнее, чем это было бы по-настоящему удобно; когда служанка с силой тянет волосы в косу, когда шпилька чуть царапает кожу головы при движении; когда вода в ванне обжигает кожу. Мне кажется, если я не буду чувствовать постоянно этих мелких неудобств, то стану мягкой, как желе, и весь мой скелет размякнет и станет податлив, и мой разум тотчас же уснёт. Я угожу ногой в капкан, охотник занесёт надо мной ружьё — слеза скатится по моей покрытой коричневой шерстью щеке, и я умру. Я закрываю глаза и лицом к лицу встречаю северный ветер перед тем, как нырнуть обратно в карету. Постоянная опасность — значит, постоянная бдительность. Научись извлекать пользу из своего положения, дочь. Что он приготовил мне теперь? Что за дар, что за очередная милость? Мои служанки молчаливы и мало говорят в дороге, чувствуя, как сошло на нет буйное празднование вдовства. Мы с ними уже как один организм: Анна, Юстиния, Карла, — мы смеёмся в одно время, в одно и то же время плачем и отводим взгляды. Мои идеальные компаньонки, мои прекрасные куклы. Боже, позволь мне взять их с собой, когда кукловоды отправят меня в новый дом. *** «3 июня 1461г. …Королевский двор великолепен! Король Матьяш безукоризненно любезен: он принимает нас, как своих дорогих родственников и зовёт меня «милой кузиной». Его лицо ещё не вполне утратило детские черты, его улыбка мягка, однако появляется редко: тень королевского бремени часто омрачает его взгляд. Я чувствую себя принцессой здесь. Всюду я встречаю вежливое участие и сочувствие по поводу кончину моего дражайшего супруга; вместе с тем отец каждые вечер не забывает упомянуть о том, сколь многие ждут конца моего траура. Я тоже вижу это. Дядя Михай, что совсем недавно был регентом при молодом короле, смотрит на меня с каким-то ещё неясным, неоформившимся предвкушением. Чего он ждёт, я не знаю. Королева-мать, моя дорогая тетушка Эржебет, великолепна, словно античная богиня. Её лицо столь совершенно, что мне дико слышать о нашем с ней сходстве: разве могу я быть хоть в половину так же красива? Я знаю, насколько она умна и хитра, моё дыхание замирает в её присутствии. Когда королева-мать говорит со мной, я ловлю каждое слово так бережно, словно её речи могут пролиться и впитаться в землю. Застыв, словно тень, я слушаю, как Эржебет рассуждает о женитьбе короля Матьяша, как чутко она просчитывает варианты и одну за другой убирает со стола разложенные карты с лицами благородных девиц. «Вероятно, Матьяш женится не единожды», — зачем-то бросает она однажды при мне. Её твёрдый, как клинок, взгляд излишне долго остановился на мне тогда. О, я почувствовала себя такой глупышкой! Удивительно абсурдная идея пронзила меня, чтобы тут же исчахнуть. Разумеется, это буду не я. Мы с королём близкие родственники, и я старше него на пять лет, и в этом не было бы совсем никакой пользы. Но на миг, всего лишь на один миг я замечталась. И как сладко мне было в этот короткий миг! Ведь кузен Матьяш красив, как солнце, умён и почтителен, и завидую той, что будет ласкать его гладкое румяное лицо. Хотела бы я хоть раз оказаться на её месте… Однажды я была маленькой девочкой. Матушка умерла, рожая ещё одного сына для моего отца (дитя родилось синим и, как мне сказали, уже отдавшим душу Богу), и тогда я перестала быть маленькой девочкой. Я стала для отца всем, чем он мог сделать меня: его сыном, его леди, его дочерью, конечно. Это было давно, ещё до того, как я впервые вышла замуж — то есть, в другой жизни. «Мы живём, чтобы исполнять свой долг перед семьёй и Богом». Семья и Бог. Эти два слова на самом деле значили лишь одно — отец. И мой неисчерпаемый, вечный, непреходящий и непростительный долг перед ним. Моя слабость перед ним не знает никаких границ, я чувствую это даже сейчас, когда всё ещё зла за мой отвратительный брак. Сильнее лишь любовь к Андрошу. Он единственный, кого я могу любить со всем трепетом моего сердца, ибо никому иному не нужен ни мой трепет, ни моя нежность, ни самая моя любовь. Всё в Вене способствует мыслительному процессу. Мысли оживают, даже самые мрачные из них, и взвиваются снежными хлопьями. Если бы мой отец и мой брат схлестнулись друг против друга, к кому из них я бы кинулась в первую очередь? Каким бы был самый первый, самый животный порыв? Всё во мне хочет ответить: Андрош. Конечно, мой милый Андрош. Но кем я буду без отца? Что я значу, когда нити, привязанные к его пальцам, не ведут меня? Когда я пишу, образ короля Матьяша вновь возникает перед глазами…» Мы ждём чего-то, доходит до меня к концу месяца. Отец получает какие-то письма, хмурится, бегает глазами по комнате. Затем он обыкновенно начинает ходить из стороны в сторону и мять руками лицо, думая, будто я не вижу. Он ждёт и волнуется, и я, как хорошо выученный пёс, начинаю ждать и волноваться вслед за ним. Под этим ожиданием погребено всё, что имеет хоть какую-то цену: победа Андроша в рыцарском турнире, его смех и улыбки, поздравления юного короля, поклоны знатных вельмож, сладость их лести, лёгкость их речей. Ожидание грома виснет надо мной, я готова услышать его в любой момент моей жизни. Но, словно насмешка судьбы, выходит так, что я не слышу его как раз в тот момент, когда должна бы услышать. Семейное лисье чутьё, которым так хвалится отец, подводит меня. Это происходит во время пира в честь именин короля Матьяша. Все веселы и мне доставляет удовольствие смотреть, как чутко отец следит за интересующими его людьми в зале: иногда они с дядей склоняются друг к другу и жарко шепчут что-то одними губами. Андрош, пользующийся успехом у дам, не выходит из танцующего круга. Вот он снова хитро глядит на меня, стоит музыкантам начать новую песнь, и я не могу не улыбаться в ответ. Не успеваю моргнуть, как брат оказывается подле меня и уже утягивает в пляшущую толпу. Голова идёт кругом, ноют мышцы ног, и я издаю восторженный писк всякий раз, как Андрош поднимает меня над землёй. Веселье на грани истерики бурлит в жилах. Это лучший день моей жизни! Так я думаю, чувствуя, как высоко вздымается грудь брата, наслаждаясь румянцем на его щеках, ловя приветливые взгляды. Я не замечаю, присоединяется ли кто-то ещё к празднику. Когда мы возвращаемся к нашим местам за дубовым столом, я вижу лишь мрачную тень, мелькнувшую рядом со светлоликим королём, и задерживаю взгляд на нём лишь на полмгновения. Этого достаточно, чтобы отец увидел. — Человек, что сейчас стоял коленопреклоненный перед королём. — Говорит он мне на ухо как-то излишне весомо. Я ещё не готова обратить на это внимание. Мне слишком жарко и хорошо, чтобы думать о громе, на самом деле звучащем прямо в эту минуту. — Влад Цепеш. Имя не сказало мне ничего. Последние годы моего брака я не интересовалась ничем за пределами стен моей чудесной темницы. Я смотрела на отца с недоумением. Зачем он указал мне на этого человека? — Его брат сейчас правит Валахией… — Старший брат? — Пытаюсь я угадать ход его мыслей. — Младший. — Вижу, как тонкие сухие губы, слегка окрашенные вином, раздвигаются в улыбке. Я приглядываюсь, стараясь снова зацепить взглядом этого Влада Цепеша, и обнаруживаю его в противоположном нашему конце стола. — Знаешь, почему так вышло? — Почему же? Я с детства любила, когда отец вот так заговорщически понижал голос и придвигался ко мне: мне казалось, секреты крепче связывают нас. Вот и сейчас воздух запах сплетнями. — Видишь ли, возникла небольшая путаница пару лет назад… — Вкратце отец прошептал мне об участниках заговора. — Он обвинялся в сотрудничестве с врагами всего христианского мира — сущий бред, конечно же! Но, видишь ли, было письмо. И письмецо это угодило прямо в руки королю, к тому же стоит вспомнить о недовольствах местной знати и ещё одной немаловажной детали… На самом интересном месте отец прерывается. Он наполняет заново свой кубок, смакует очередной глоток, одобрительно улыбаясь возникшему неподалёку Андрошу, и совершенно игнорирует мои требовательные взгляды. Я чувствую себя девчонкой, просящей отца закончить сказку. — Что же это за деталь? — Три года он провёл в заточении, — отец не пытается хотя бы изобразить жалость, — а ещё за два до того жена князя трагически погибла. Почему-то я сразу вспоминаю металлический гнилостный запах, въевшийся в комнаты матушки, когда она слегла с родильной горячкой. Её дрожащие веки. Пальцы, вцепившиеся в простынь, словно птичьи когти. Пепельно-бледная кожа, покрытая крупными каплями пота. — Погибла… на родильном ложе? — Тихо вырывается у меня. Призрак бедной моей матери словно дышит льдом в затылок. — Нет. Заколота турком по дороге в дружественную крепость. — Вдруг выражение его глаз меняется: становится каким-то тяжёлым, пытливым. — Говорят, он очень любил её, свою жену. Не выбрал себе другую женщину ни через год, ни через два. Позволил слепой тоске захватить свой разум и почти пал жертвой заговора. — Мне дурно под этим странным взглядом. Шею словно схватывает чьей-то жесткой, душащей рукой. — Что ты думаешь об этом, дочь моя? Пригвождённая к месту, я чувствую себя мышью под когтистой кошачьей лапой. — Я думаю, — начинаю я сдавленно, и ком встаёт в горле, потому что я вновь думаю о матери. Почему ты не мог любить её? О, как бы я хотела, чтобы ты хотя бы на день позволил «слепой тоске» захватить твой безупречный, отточенный, как меч, разум! Но мои губы складывают другие слова. — Думаю, это глупо и безответственно. Князь должен думать о будущем своего рода и… и своём долге перед семьёй и Богом. Слёзы почему-то начинают щипать в глазах. — Всё верно, моя ласточка. Всё верно. — Но одобрительная улыбка всё ещё слишком жестка, чтобы улыбнуться в ответ. — Сильные династии не строятся на любви — они строятся на крепком фундаменте долга, состоящем из наших костей и крови. Отец подносит свой кубок к моему — раздаётся приятный тихий звон. Мне он кажется колокольным набатом. — Да. — Это даже не шёпот, а шелест. — Я запомню это, отец. — Хорошо, если так. — Господи, почему же он никак не заканчивает? Мне трудно терпеть эту его речь. Мне вновь нужно оплакать мою матушку, закрыться в моей спальне и, сомкнув веки, с усилием припомнить хоть одну черту её лица. Как плохо, как ужасно, что я так ясно помню лишь самые последние её минуты! Всё остальное уже пожрал туман. — Помнится, ты была ужасно зла, когда я женился во второй раз. Он говорит это словно бы в проброс, а у меня кровь леденеет в жилах. В детстве Андрош думал, будто отец умеет читать мысли, так часто он предугадывал наши проделки и обиды. — Я была ребёнком, отец. — Говорю я, но все волевые силы уходят на то, чтобы держать спину ровно. Не смотрю на него. Не хочу. — Я была глупа. — Что же, теперь, надо полагать, ты не ребёнок? — Нет, господин. Наши взгляды скрещиваются. Не знаю уж, каков мой, но его — пронизывающий до костей, вдумчивый и жгущий кожу. Я, может, и не ребёнок, но долго это выдержать не могу и отвожу глаза: — Я не буду нисколько зла, когда вы решите жениться в третий раз… Возможно, даже не стану портить платье вашей невесте. — О, госпожа Силадьи, благодарю! Благодарю безмерно!.. И мы смеёмся, словно не было только что этой жуткой молчаливой дуэли. Мы смеёмся, как будто у меня в грудине не повис гранитный камень и как будто ладони мои не вспотели от тревоги. К чему сейчас был этот разговор? Мои губы всё ещё улыбаются, но вдруг краем глаза я вижу фигуру матери в дальнем углу нарядного зала. Вот теперь я, наконец, слышу запоздавший гром над моей головой. Моя дальнейшая судьба предрешена, вдруг понимаю я с убийственной ясностью.