Рассчёт окончен

      День был пасмурный, несколько холодный и относительно влажный, когда Райнер медленно и размеренно ступал по недавно и даже довольно аккуратно выложенным (для его родного Ребелио такое отношение к строительству было даже как-то непривычно) тротуару гетто. Он был счастлив — конечно, счастье понятие настолько же относительное, как и понятие несчастья, или, например, богатства. Некоторые воспринимали духовное богатство как особый вид довольствия, оправдывая богатым внутренним миром отсутствие материального мира вокруг них. Так что можно было выразиться, что относительно многих, или относительно себя из прошлого, он был счатлив. Уже около трёх лет он жил тут практически безвылазно (не считая военных подвигов, но это было сложно назвать развлекательной поездкой), медленно и верно… Сгнивая, вероятно. Слово не совсем подходило под то, что испытывал Райнер. Это было не столько гниение, сколько… может быть, не самое блистательное существование. Да, это подходило лучше, чем слово «гниение» — оттенок был не тот, да и не следовало Райнеру, почётному марлийцу, тосковать в стенах родного города. Не после всего, что Райнер сделал ради этого звания.       Так, Райнер медленно и верно шёл из дальнейшего здания гетто Ребелио, того, что удобно соприкасалось со стеной, разделяющий город на две части. К сожалению, для Райнера это был отдельного рода личный кошмар; как минимум потому, что Ребелийский военный штаб находился, будто назло ему, как можно дальше от его собственного дома. Конечно, ежедневно ему приходилось туда ходить. И обратно приходилось ходить не меньшее количество времени. Ранее он почти даже радовался каждому появлению там — «раньше» это означало внушительно раньше, лет в двенадцать или меньше, как минимум до его проникновения на Парадис… Ему сложно давалось понятие времени в последние годы — вот например, ему было двенадцать… Выходит, что восемь лет назад. Или девять. Девять, он кивнул сам себе, развивая унылый внутренний диалог — девять это много или мало? Прилично. А ему казалось, что прошло совсем чуть-чуть — и чему же верить, внутренним ощущением или… другому?       С небольшим вздохом Райнер не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть вверх, на серое с фиолетовой отдушкой небо. Его лицо со стороны напоминало особого вида выражение побитой собачки, да ещё и такой, которой не довелось кормиться уже внушительное количество времени. Его скулы были более выражены, колючая щетина покоилась нетронутая на внушительного вида челюсти, карие глаза были тусклы и светлы, словно серые с неприятной примесью сепии… Брови, вопреки натуральному своему положению, растрепались — а что говорить о волосах? И худоба — печальная картина. В некоторой степени, он и сам чувствовал, что схуднул — нелепая мысль заставила его опустить взгляд на удачного расклада каменные плиты под его массивными воинскими сапогами, словно пряча лицо от чужих глаз. Хотя, конечно, дело было не в этом — на него никто не смотрел в городе, полном нелепого количества торговцев и бедняков-работяг. Просто в белом мундире он давно начал чувствовать себя… немного более душно. Славно было то, что на него мало кто обращал внимание — от привычки. Он давным-давно уже вёрнулся на родину. Ощущение бытия почётным марлийцем было… не совсем тем, что он себе представлял в детских мечтах.       Его взгляд снова метнулся вверх, потом в сторону, на людей, на лавки. Он прошёл дальше к площади, пока его мутный взгляд скользил по межплитью зданий и лавок, он даже пару раз обратил внимание на чужих ему людей и их невзрачные причёски, хотя, в целом и общем, дела ему не было ни до эльдийцев, ни до лавок, ни до новых построек. Ребелио не менялся уже лет так двадцать, как ему самому казалось — конечно были отличия, хоть бы эта самая плитка, недавно выложенная — но что же значит это «недавно»? Должно быть, прошло около пяти-шести лет как по какой-то причине (натуральный износ, хотя Райнеру нравилось строить теории, пока он ходил домой по одной и той же тропе) её сменили более белые, симпатичного рода кирпичи.       Честно, он терпеть не мог эти ежедневные пешие прогулки — всегда какая-нибудь гадость лезет в мысли… Он никогда не имел возможности взять карету даже на обратном пути домой — да и куда было торопиться? Некуда — Райнер свернул с главной улицы направо, проходя мимо главной площади, что обычно была на удивление свободна от проходящих мимо зевак; а раньше тут были кучи лавок продавцов продуктов, которые Райнеру редко когда доводилось есть. Около двух месяцев назад с основной части Марли выдвинули идею проекта о какой-то там площади, Райнер не вчитывался. Да и поверить, что в нищем гетто Марли построят что-то новое было наивно чуть ли не до очарования… Райнер снова трухнул головой, отбрасывая странного рода мысли. Нет, если сказали, что построят — значит построят.       В общем-то так и проходили ежедневные скитания почётного Марлийца — дом, тренировки, распределения на следующую битву со Средневосточным Альянсом, где Райнеру доводилось играть одну и ту же роль раз за разом, зараза… Он бы усмехнулся, если бы не блевотного рода ощущение, будто он прямо сейчас вырубился и сладостно рухнет на горячий асфальт просто если попытается выразить на своём лице хоть какую-то эмоцию — голова опять начинала гудеть. Он не спал, наверное — да, точно, не смог уснуть вчера…       Через сорок минут, практически ровно в срок — вообще-то, он мог ходить и быстрее, но когда он ходил быстрее, то он никак не мог избавиться от ощущения, что люди вокруг него, которых было не мало, смазывались в какие-то титановидные массы, с неясными чертами лица и уродливыми телами. Поэтому в последнее время он предпочитал ходить чуть медленнее, не выбиваясь с привычного ритма людей вокруг него — стремительного, но и не настолько, что мог бы напоминать бег. Это был нормальный темп. Человеческий темп.       Он быстро закрыл дверь за собой, сам не совсем осознавая, что он её открывал.

***

      Конечно, со стороны нельзя было сразу догадаться, что на самом деле ощущал Райнер, ходя по привычному ему гетто, которое он был бы назвать без преувеличения… Ну, вроде как домом. Редко когда люди в гетто выглядели счастливыми, и он, к сожалению, не выбивался из общей массы. Он шёл быстро, стремительно быстро, и это производило ощущение некоторой серьёзности; в общем, уж точно не нервозности. Часто при таких пеших прогулках он ходил хмурый, напряженный — точно генерал после тяжёлого рабочего дня, герой войны, почётный Марлиец. И все знали его, как почётного Марлийца — ни больше, ни меньше.       -Дома, — он не столько крикнул, сколько буркнул сам себе под нос как только зашел. Конечно, он предполагал, что его хмурый голос услышит только его собственная мать. Иногда она отвечала, иногда нет, он старался не судить её. Она была занята, она умудрилась и его воспитать совершенно одна, и сейчас продолжала жить совсем одна. Райнер как минимум уважал её за её трудолюбие (и он хотел верить, что он это трудолюбие перенял…).       Однако вместо привычного голоса, или даже привычного его отсутствия в тесной обшарпанной гостиной, которая всегда принимала его привычным отсутствием уюта… Его матушка терпеть не могла мусор и хлам, и мусором и хламом она называла практически все, что можно было поставить дома — светильники, украшения, тарелки, цветы, растения. Список расширялся и до книг, которые гипотетически мирно могли бы лежать себе на столе. Правда, Райнер тоже не терпел какие-то такие изыски — раньше, то есть, уже более семи — или девяти?.. — лет назад, у них были тараканы, так что простота было в некотором роде её благодетелью, благодаря которой маленькому Райнеру удавалось их поперебить.       Скудный домик был один из основных причин, почему Габи редко когда ошивалась у них. Второй была причина ещё более простая — еды у них тоже было скудновато, хотя ему, как почётному марлийцу, отсылалось некоторое количество ежемесячных средств… Дело было не в деньгах.       -Райнер! — Это был тот самый голос, высокий и ещё совсем детский. Голос тринадцатилетней девочки, Габи. — А я сегодня впервые побила собственный рекорд подтягиваний, представляешь?! Я теперь вроде как самая крутая в истории воинской подготовки! По подтягиваниям!       Её тёмная макушка выглянула из-за угла — девочка была на кухне, на которой что-то шипело, гудело, готовилось. Звук был настолько же непривычный, насколько может быть непривычным звон серебряных колокольчиков в квартире нищих и убогих эльдийцев. Она не вышла — только макушка выглядывала в крайне непонятном положении, чуть ли не параллельном полу. Значит, качалась на стуле и зацепилась ногой за стол, держа равновесие на задних потертых ножках. Упадет, наверное. Райнер вздохнул, но вовсе не раздражённо (по крайней мере, он не хотел звучать раздраженно).       - Сядь нормально, — он нелепо и сухо ответил, стягивая с себя лакированные чёрные увесистые ботинки, одной рукой удерживаясь за желтую покрашенную стену. — Это хорошо. Ты одаренная…       — Да! — Прозвучало громкий и уверенный возглас согласия, хотя Райнер не успел даже закончить предложение. — Поэтому тётя Карина готовит мне блинчики.       — Я думал, ты только недавно у нас была, — Райнеру не довелось бы снять с себя белый мундир, как он того хотел (то было бы слишком долго, марлийцы почему-то любят вместо плащей шить какие-то чуть ли не комбинезоны), так что он направился на маленькую кухоньку. — На дне рождении…       — Ну да какое же «недавно»! Это же месяц назад было, уже почти полтора! — Девочка воскликнула, почти раздражённо. — Это совсем не недавно! Да и с того времени у меня успеваемость раза в три выросла! Я теперь звезда в классе!       Девочка сидела на том же коричневом стуле, только теперь с она залезла на него с ногами, усаживаясь поудобнее. Её коричневые волосы были завязаны в растрепанный хвостик, она носила какую-то свободную зелёную тунику и длинные, настоящие солдатские — хоть они были размером совсем невелики — тёмные штаны. Её ботинки были сняты прямо на кухне и лежали на полу в хаотичном беспорядке, давным давно забытые ей же самой — хотя вспомнить только, как она недавно радовалась тому, что ей их выдал сам командир Магат! Атмосфера не подразумевала ношение сапог, видимо…       Лёгкое шипение сковороды действовало почти упоительно на него — его мать стояла у плиты и размеренно жарила пышные, маленькие блинчики, старательно выводя форму почти идеального круга. На коричневом столе была постелена приятная белая скатерть, на которой стояла уже одна большая тарелка, украшенная красными узорами с краев, наполненная блинами. Шторы у окна были раскрыты, свет проникал в комнату без каких-то препятствий, освещая коричневый пол и обшарпанную фурнитуру, коробки на полу с спрятанными овощами, красивые тарелки на некрасиво пришпиленной к стене полке… По сравнению с обычным отсутствием в этой комнате хоть какой-то активности, Райнеру показалось, что это был абсолютный беспорядок…       — Ты молодец, — Райнер буркнул почти на автоматизме, кладя свою большую ладонь на её голову. Когда ему самому было тринадцать, он ощущал себя… больше. И самое худшее — он не совсем понимал, это была иллюзия его собственных ощущений, или же это она какая-то… совсем уж мелкая.       — Молодец! Это совсем не то слово! — Она яростно помогала головой, стряхивая с себя его ладонь. — И не гладь меня — мне же уже не восемь, я больше не ребенок.       Его мама — Карина — повернулась к нему, улыбаясь нежно и по-родительски. На покрытым скатертью столе стояли, на удивление, две тарелки: одна с уже наполовину доеденным блином, которая очевидно принадлежала Габи, а вторая пустая. На столе что-то забыла, очевидно, сгущенка — неужели это был настолько большой праздник?..       — Райнер, сынок, поешь с нами, — сказала она непривычно нежно, с улыбкой явно послаще того сгущенного молока. — Все-таки, Габи можно поздравить с её выдающимися успехами молодой солдатки… Такими темпами она точно станет следующей марлийкой! У неё настоящий талант, в котором нуждается наша страна…       Райнер улыбнулся, но немного криво, косо и совсем не искренне. На немного негнушихся ногах он дошёл до стола и сел, чуть резковато и немножко нелепо (как ему самому показалось).       — Я не голоден, — Райнер сказал, ставя локоть на стол по какой-то солдатской привычке.       — Ага, видно… — Габи пробормотвла, запихивая себе кусок блина за щеку. — Ты какой-то худющий.        — Не выдумывай. — Райнер отрезал, глядя на свою собственную мать, но и от неё получая куда более жестокий взгляд, особенно сравнивая с тем, как она смотрела на Габи минуту назад. — Ладно, ладно… Только чтоб отпразновать твои успехи в учёбе.        — Главное, в тренировках… — Габи пробормотала про себя, жуя блин, пока Райнер все-таки притронулся к алюминиевой желтоватой вилке. — Учеба совсем ничего не значит.        — Да что ты говоришь… — Райнер пробурчал с небольшим, накалывая упругий блин на вилку и немного по-варварски стаскивая его к себе на тарелку. — Учеба очень важна.        Получилось по-солдатски. Опять.        — Главное талант! Вот у меня его с головой, даже больше! — Габи сказала, гордо вытягиваясь ввысь, все еще сидя с ногами на стуле. Она не резала блин, а кусала прям так, игнорируя сгущенку на столе, хотя сладкое любила. — Ты наверное сам только и делал, что тренировался в детстве, а сейчас просто повторяешь слова взрослых — типа, учеба то, учеба се…        Габи хмыкнула, почти по-философски, запихивая весь оставшийся, хоть и не очень большой блин целиком. Это было немного больше того, что она могла прожевать, так что она невольно прикрыла нижнюю часть лица рукой в попытке прожевать все. Глаза её пылали решимостью, кого-то ему напоминающей.        — Да нет. Я в детстве хилый был, — Райнер пробормотал, снова поддавался той ежедневной меланхолии, что обычно преследовала его по пути домой. Карина была у плиты, молча, но удивительно внимательно слушая их чушь. — Ты будешь по-талантливей.        — …Серьезно?! — Габи почти вскрикнула, её ресницы дрогнули когда её глазки раскрылись в изумлении. — Да нет, ты же громадиной был, я помню, только год назад! Ну, два, может! Я круче даже тебя?! — Губы Габи дрогнули в искренней улыбке, когда она неосознанно напыщенно выпрямилась. Её щеки зарделись; для девочки не было ничего приятнее, чем похвала от её двоюродного брата… Точнее, от обладателя бронированного титана.        — Райнер преувеличивает, — Карина сказала тёплым, мурлыкающим голосом. — Он всегда был талантливым мальчиком, у него не было почти никаких пробелов. Его сильно хвалили и в учебе, и в физических упражнениях… Хотя, конечно, он стал гораздо сильнее, когда возмужал.        Карина лгала, и лгала без какого-либо стеснения. Она и сама знала, что это была неправда, и неправда почти что наглая — но она не хотела, чтобы Габи перестала тренироваться. Она верила, что Райнер не совсем осознавал, что своей похвалой отбивает желание Габи становиться лучше в своей сфере…        Райнер осознавал.        — Кушай, ну же, сынок, — Карина проворковала в последний раз, перекладывая последний блин со сковороды на тарелку. Плита, на которой она жарила, была очень дорогой находкой для современного Ребелио — честно говоря, она всегда смешила Райнера своей конструкцией. Железная тумбочка с узорами и горячими кругами на поверхности, тем не менее, она свою работу исправно выполняла… Единственный практический плюс бытия почётным марлийцем, что он на самом деле действительно смог отыскать за эти три года — новенькая модненькая плита, которая точно уже как лет восемь была доступна урожденным марлийцам. Напротив неё его мать казалась какой-то совсем уж несусветной старухой, с глубокими морщинами и светлыми волосами, убранными в тугой пучок, одетая в что-то бесформенное, цветастое. А ей было только сорок. Райнер медленно перекинул взгляд обратно на Габи, на её девичий детский румянец, так странно сочетающийся с её солдатско-детской одеждой.        — Ем. — Райнер сказал, отрезая кусочек блина боковой стороной мутной вилки. Аппетита не было.

***

       Вечер был незаурядный, поздний и достаточно спокойный. Это был один из тех вечеров, которые они часто выдумывали как-то сами по себе во время общих обедов, а потом тратили неделю на выполнения какого-то дурацкого плана. В этот раз этот план был простой и ясный: сбежать из их спален посреди ночи на своеобразный пикник, что, конечно же, была идея Саши. Мол, она недавно засекла мясистого кабана в лесу у их тренировочного лагеря, и ей обязательно надо было его съесть, а чтобы съесть его надо было бы приготовить, а готовить в их столовой было равносильно самоубийству, мол, Кит Шадис услышит.        Поэтому как-то само по себе получилось так, что ребята решили сидеть в лесу и судорожно жарить этого чертового кабана посреди ночи. Не то, чтобы Райнер сильно хотел быть здесь, но в итоге, именно ему довелось нести бремя самого серьёзного дела — растопить костёр.        Сухая солома, смешанная с палками и сухими еловыми иголками, медленно разгорелась перед его лицом. Райнер тихонько сидел напротив своеобразного костра, изредка тыкая палочкой, проверяя, обугливаются ли иголки изнутри. Костёр ещё не освещал местность — Райнер опустил свою упругую, широкую ладонь ближе к теплоте, таящейся под сухостью найденного хвороста. Тепло.        — Дрова добавь, — послышался голос за его спиной, за которым следовал глухой звук падающих на сухую землю неловко нарубленных брёвен. — А то ты траву жжешь. Ерунда какая-то.        — Рано еще, — Райнер ответил тише, чем его собеседник. Остальные ребята отнесли кабана на расчленение в лагерь. — Сейчас так только огонь затушим.        — А мне кажется, что уже достаточно горит. — Эрен сказал тише, повторяя за блондином. Он сел на корточки, немного скучающе наблюдая за рождающимся костром. На минуту между ними образовалась тишина, нарушаемая только успокаивающими звуками костра. Эти маленькие потрескивания всегда ощущались как-то по особенному. Как будто новая жизнь рождается под его руками. Райнер редко когда разводил костер, и если бы он был бы честным, то он бы в этом признался. Но почему-то признаваться в этом не хотелось. Это же Эрен — он не оценит, если узнаёт, что Райнер менее крутой, чем делает вид.        — Да серьёзно, сейчас вся хвоя сгорит, — Эрен сказал, чуть громче, переводя свои зелёные глаза на лицо Райнера.        — Я знаю, что делаю, Эрен, — Райнер сказал, немного более властно, немного и по-обычному (что означало просто повышенный, солдатский тон). — сейчас подбросим дров.        Через минут десять костёр горел по-настоящему, хоть для такого эффекта и потребовалось некоторое время снова раздувать его. Оранжевые огонечки раскрашивали их лица в приятные тёплые бежево-розовые цвета. Темнота ночи теперь не казалась такой всеобъемлющей, просто… поглощающей. Как будто мира за светом их огонька толком и не существовало.        Эрен теперь окончательно сидел у огня, высунув руки вперед так, чтоб его пальцы едва не касались огня. Через минуту, его загорелые пальцы дрогнули — Райнер на секунду заострил взгляд на его моложавых, но мозолистых руках, после чего Эрен положил свои руки на колени. Теплота передавалась сквозь тонкую ткань его уличных штанов — оба они не носили военную форму в этот вечер, напялив то, что первым попалось в шкафах.        — А Бертольд что? — Внезапно подал свой голос Эрен.        — Что?.. А, ну… — На секунду Райнер даже как-то растерялся, потупив свой взгляд в пламени. Оно становилось всё выше. — Спит.        — А ты чего не спишь? — Эрен спросил, откидываясь назад на свои же руки и гляда на Райнера своими огромными глазами.        — Не хотел. Да и… Не хотелось пропустить. — Райнер взглянул на Эрена и его лицо, обрамляемое его коричневыми патлами. Краснота его щёк от внезапной теплоты огня заставляло его выглядеть ещё моложе. Райнер на секунду задумался, сколько там вообще Эрену… Тринадцать, раз Райнер должен быть на год старше. — Все-таки, мои товарищи занимаются какой то чушью посреди ночи. Не хотелось бы оставаться в стороне.        Эрен хмыкнул и улыбнулся, почти счастливо. Его зелёные радужки от тёплого мягкого свечения костра выглядели почти что салатовыми.        — Да… Я вот тоже. Только я хотел кабана ловить, а тут Микаса выскочила, тьфу… — Эрен сдвинул брови ближе к переносице при последнем предложении. Его улыбка довольно стремительно растаяла. — Так что мне осталось только костёр разводить.        — Благодатное занятие. Полезное для выживания, — Райнер пробормотал, хватая палку, кинутую им же в траву. — Пусть ловят те, кто едят.        Медленно, Райнер схватил палку и почти что экспериментирующе засунул её в пламя огня. Языки двинулись, дернулись в каком-то своем противоборстве, но медленно смирились с вторжением в царство, где правили хаос и время.        — …А ты есть не будешь, что-ли? — Эрен удивленно переспросил, наблюдая за движениями мускулистой руки Райнера. — Ты же огромный.        На секунду, Райнер застыл. Медленно, он перевёл взгляд коричневых глаз на Эрена. Его губы распахнулись, но за эту секунду ничего кроме немножко удивленного и испуганного «а?!» из них не вырвалось.        — Ну, ты среди нас самый гигантский. Тебе и есть надо больше, — Эрен пояснил, спокойно и уверенно смотря на друга. — Я вот голоден. Не верю, что ты — нет.        Райнер помолчал, нервно перевёл взгляд обратно на костёр от аккуратного лица мальчика.        — Не огромный я, — Почему-то Райнер чувствовал себя почти униженным. На секунду его щеки потеплели. — Я просто немного старше тебя, вот и все.        Эрен медленно пожал плечами, снова меняя позу и ставя свои локти на свои колени, горбясь. На секунду поцарилось молчание. По какой-то причине, Райнер все еще чувствовал, как его щеки теплели, а губы изогнулись в неловкой и нежелаемой улыбке — не от счастья, нет. Он бы очень хотел, чтобы улыбка исчезла и не компрометировала его… Его все ещё серьёзные глаза были устремлены на костёр, который постепенно успокаивался.        Через несколько минут, они услышали, как в лесу неподалёку копошится… что-то. Что-то, что имеет голос и интонацию Саши.       — Так есть будешь? — Эрен спросил еще раз, и на этот Райнер его перебил.        — Буду, буду! Съем. — Райнер пробормотал, вытаскивая палку из костра. Кончик, поглощённый пламенем, продолжал гореть.        — А можно мне? — Эрен указал пальцем на палку, снова улыбаясь.

***

      Райнер проснулся в тишине своей собственной комнаты — точнее, в той комнате, что ранее, в его детстве, была оборудована как склад, а теперь, когда он уже вырос, по закону (вероятно, что подлости) перешла в его обладание. Сердце билось быстро. Лунный свет лениво освещал темную, убогую комнатку, падая на черный стул и стол в углу комнаты, отражаясь на лакированной поверхности его шкафа, на поцарапанном светло-коричневом полу, и немного задевало белую простынь, закрывающую его тело.        В первые тридцать секунд Райнер помнил весь сон — от начала до конца. Он с широко раскрытыми глазами глазел на немного пыльный потолок — но достаточно быстро его мысль улетела в другую сторону. Во первых, это был всего лишь сон. Это преуменьшало значение всего, что он увидел. Да, ему приснился сон с Эреном Йегером… Именно «приснился», потому что такого эпизода с Райнером не происходило в реальности.        Довольно быстро из его головы пропал и сюжет сна. Остались лишь образы — он и Эрен — товарищи и друзья. Вскоре и эти ненужные детали покинут его голову.        Райнер вздохнул и прикрыл веки. Это ничего не значило. Вчера он помнил события не совсем отчётливо — наверное он слишком уж устал… Но помнил, конечно — он немного посидел с Габи, рассказал ей про его собственные тренировки, про Бертольда что-то, кажется… А потом она потопала домой, к дяде, и Райнер поспешно удалился спать. А потом это… Райнер вдохнул, выдохнул, повернулся на бок, закрываясь от лунного яркого света, и снова уснул, натягивая грубую простыню на его грудь. Не дело это было — видеть сны с врагом твоей родины, но Райнер решил об этом не думать лишний раз. В конечном итоге, это не первый и не последний ночной кошмар Райнера Брауна за последние три года.​