Бунт под кожей

Воздух в подворотне был густым и тягучим, пах дождем, асфальтом и медью. Медью крови. Хенджин прислонился затылком к шершавой кирпичной стене, пытаясь отдышаться. Адреналин еще пенился в жилах, заставляя сердце выпрыгивать из груди. Он смахнул тыльной стороной руки струйку крови с разбитой губы, оставив ржавый след на скуле. — Ну что, корейский принц, доволен прогулкой? — раздался сбоку низкий, с хрипотцой голос. Феликс. Он стоял, облокотившись о противоположную стену, его светлые волосы — призрачное свечение в сгущающихся сумерках. На его лице не было и следа усталости, только дикое, животное возбуждение. В уголках губ играла та самая ухмылка, что сводила Хенджина с ума. — Заткнись, Ликс, — проворчал Хенджин, но беззлобно. Электричество, всегда пробегавшее между ними, сейчас било по коже разрядами. — Ты видел, как тот здоровяк полетел от моего хука? — Феликс сделал несколько легких, боксерских движений, его тело, гибкое и сильное, двигалось с грацией хищника. — Прямо в объятия к Минхо. — Видел, — хрипло рассмеялся Хенджин. — Он ему, кажется, любимый бейсболкой помял. Будет злой до утра. Дверь в подворотню с скрипом отворилась, впустив двоих других. Минхо, высокий и жилистый, с глазами, полными безумного огня, вытирал окровавленные костяшки о свои рваные джинсы. За ним, как тень, следовал Джисон — спокойный, собранный, с каменным лицом, но с тем самым опасным блеском в глазах, который появлялся только в бою. — Ну и мрази, — выдохнул Минхо, плюхнувшись на перевернутый ящик из-под бутылок. — Из-за какого-то дурацкого спора за бильярдный стол. Джисон, есть сигарета? Джисон молча достал пачку, встряхнул, протянул Минхо одну, затем себе. Прикурил, затянулся. Дым клубами вырвался в сырой воздух. Его взгляд скользнул по Феликсу, задержался на нем, потом перевелся на Хенджина, и его глаза чуть сузились. — Ты весь в крови, — констатировал он без эмоций. — Не вся моя, — усмехнулся Хенджин. Феликс оттолкнулся от стены и подошел к нему вплотную. Он был чуть ниже, но его присутствие ощущалось как удар током. — Дай посмотрю, — его пальцы, грубые и нежные одновременно, коснулись подбородка Хенджина, заставив того вздрогнуть. Феликс наклонился ближе, его дыхание, пахшее сигаретами и мятной жвачкой, обожгло кожу. — Ничего, заживет. Еще красивее станешь. — Отвали, — Хенджин попытался оттолкнуть его, но рука не подчинилась. Он утонул в этих глазах, цвета расплавленного золота. Они всегда смотрели на него так, будто знали какой-то грязный, пошлый секрет, которым вот-вот готовы были поделиться. — Ой, начинается, — фыркнул Минхо, выпуская дым колечком. — Прекратите глазки строить, а то сейчас опять пошлая сцена начнется, а нам потом убирать. Джисон ничего не сказал. Он просто смотрел, его лицо было маской. Но Хенджин видел — видел, как напряглись мышцы его челюсти. И ему это безумно не нравилось. Феликс и Джисон были неразлучны. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. И эта их дружба, эта связь, от которой он был отрезан, заставляла его кровь закипать. Он ревновал. Дико, иррационально, по-звериному. — Никто ни к кому не строит глазки, — резко сказал Феликс, но его пальцы все еще лежали на лице Хенджина, большой палец провел по скуле, стирая каплю пота. — Просто проверяю нашего бойца. Не может же он развалиться после такой мелочи. — Мелочи? — Минхо засмеялся. — Ликс, мы чуть не разнесли весь тот бар. Опять. — А что такого? — Феликс наконец отступил, развернулся к ним, широко расставив руки. Его уличная, потертая косуха скрипела. — Скукотища же была. А теперь весело. И мы победили. Мы всегда побеждаем. Он говорил с такой безрассудной уверенностью, что Хенджину снова захотелось его ударить. Или поцеловать. Чаще всего эти два желания приходили одновременно. «Проклятый Феликс», — подумал он. Его личный хаос. Его самая большая проблема и единственное оправдание. Их убежищем был заброшенный заводской цех на самой окраине. Место, которое они отвоевали у бомжей и крыс, теперь было их крепостью, их королевством. «Логово», как они его называли. Стены были расписаны агрессивными граффити, пол усеян матрасами без белья, гитарными струнами, пустыми банками из-под энергетиков и пачками сигарет. Повсюду валялись следы их жизни — тренировочные груши, разобранные и собранные заново мопеды, ящики с непонятно откуда взявшимся инструментом. Они были королями этого района. Их имена — Хенджин, Феликс, Минхо, Джисон — знали все. Их боялись. Им завидовали. О них шептались. В ту ночь они праздновали свою маленькую победу в баре. Минхо нашел где-то старый колонок и подключил его к телефону. Громкая, агрессивная хип-хоп волна заполнила пространство, билась о стены, в такт их бешеным сердцам. Хенджин сидел на огромном подоконнике с выбитым стеклом, глядя на ночной город. Огни мегаполиса были тусклыми и далекими. Он чувствовал чей-то взгляд на себе. Обернулся. Феликс. Тот стоял посреди комнаты, раскачиваясь в такт музыке, его глаза были прикованы к Хенджину. Взгляд был тяжелым, налитым желанием и вызовом. Он поднес ко рту бутылку с дешевым пивом, сделал долгий глоток, и капли жидкости скатились по его шее, исчезли в вырезе футболки. Хенджин почувствовал, как по телу разливается жар. Он посмотрел на Джисона. Тот сидел в углу на покрышке, чистя кастет — свой любимый. Он делал это с таким сосредоточенным видом, будто выполнял священный ритуал. Но его взгляд, холодный и острый, как лезвие, метался между Хенджином и Феликсом. Минхо, уже изрядно пьяный, подошел к Джисону, обнял его за плечи. — Не кипятись. Ты же знаешь, они всегда так. Как кошка с собакой. То дерутся, то лижут друг у друга раны. — Я не кипячусь, — отрезал Джисон, откладывая кастет. — Просто не люблю, когда на моего друга вешают лапшу на уши. — Какую лапшу? — не понял Минхо. — Ту, что он кому-то нужен. Что это что-то значит, — Джисон кивнул в сторону Хенджина. — Для Феликса это просто забава. Очередная драка, только в постели. Хенджин услышал это. Сердце его упало, а потом взорвалось бешенством. Он встал с подоконника. Музыка сменилась на что-то более медленное, грязное, с тяжелым битом. Феликс уже стоял перед ним. — Танцуешь? — С тобой? После сегодняшнего? Ты мне, кажется, ногу отдавил в той давке. — Врешь, — Феликс ухмыльнулся, и его глаза сверкнули. — Я к тебе всегда притерся. Специально. Его руки легли на талию Хенджина, властно притягивая его к себе. Хенджин попытался сопротивляться, но это было бесполезно. Тело Феликса было горячим и твердым, идеально подходило под его изгибы. Они замерли, раскачиваясь на месте, их лбы почти соприкасались. — Джисон смотрит, — шепотом сказал Хенджин, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Пусть смотрит, — прошептал в ответ Феликс, его губы коснулись уха Хенджина, горячее дыхание обожгло кожу. — Пусть видит. — Он твой лучший друг, да? — ядовито бросил Хенджин, его пальцы впились в косуху Феликса. — Не разлей вода. Может, тебе с ним танцевать? Феликс откинул голову и рассмеялся. — Ревнуешь? — С чего бы? — Не знаю. С того, что мы с Джи всегда вместе. А теперь тут ты. — А теперь тут я, — прошипел Хенджин, притягивая его еще ближе. — И тебе не до него. Их танец превратился в нечто большее. Это была медленная, ритуальная борьба. Движения были грубыми, чувственными, полными невысказанной злобы и еще более сильного влечения. Феликс прижимал его к себе все ближе, и Хенджин чувствовал каждую мышцу, каждую черту его тела. — Ты сегодня был чертовски хорош, — прошептал Феликс, его губы скользнули по шее Хенджина. — Когда ты того типаху в стену вогнал... Я чуть с ума не сошел. — Заткнись, — прохрипел Хенджин, но его руки сами впились в плечи Феликса, притягивая его еще ближе. — Не хочу. Хочу рассказать тебе, что я почувствовал. Как у меня все внутри перевернулось. Как захотелось прижать тебя к стене и... Он не договорил. Резкий звук упавшей и разбившейся бутылки заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Джисон встал. Его лицо было искажено такой холодной яростью, что по коже побежали мурашки. — Хватит этого цирка, — сказал он, его голос был тихим, но слышным даже поверх музыки. — Феликс, иди сюда. Феликс медленно обернулся, его ухмылка стала еще шире. — А что такое? Приказал? — Я сказал, иди сюда. Хватит выставлять себя на посмешище. — А кто выставляет? — вступил Хенджин, шагнув вперед. Его собственная ревность, подогретая алкоголем и адреналином, вырвалась наружу. — Ты его что, на цепь посадил? Он не может сам решать, с кем ему проводить время? — Он проводит время с кем угодно, но не с тем, кто втюхается в него как последний лох! — резко парировал Джисон. Тишина, наступившая после того, как Минхо выключил музыку, стала оглушительной. — Что ты сказал? — тихо спросил Феликс, и в его голосе впервые прозвучала опасность. — Ты слышал. Он висит на тебе, как плющ. Смотрит на тебя голодными глазами. Это противно смотреть. Хенджин рванулся к Джисону, но Феликс резко оттащил его назад, встав между ними. — Хватит! — крикнул он, и его голос прозвучал с такой властью, что все замолчали. Он посмотрел на Джисона. — Он мой. Понял? Мой. И если он на меня смотрит, то это его и мое дело. Не твое. Ты мой друг, Джи. Но не владей мной. Джисон смотрел на него, и в его глазах была не просто злость. Была боль. Боль от того, что его друг выбирает кого-то другого. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Феликс проводил его взглядом, потом повернулся к Хенджину. Его глаза горели. — Ну что, продолжаем? Хенджин посмотрел на него, потом на дверь. В его груди бушевала буря. Он ненавидел Феликса в этот момент. Ненавидел за его правду. За его способность выворачивать все наружу. И за то, что тот был прав — он действительно втюхался, как последний лох. — Пошел ты, Феликс, — тихо сказал он и пошел к выходу, оставив того одного посреди их логова. Слухи, как тараканы, быстро расползлись по району. Слухи о том, что четверка королей дала трещину. Что между Хенджином и Джисоном вспыхнула война из-за Феликса. Этим не преминули воспользоваться. Через пару дней, когда Хенджин и Минхо грабили местный магазинчик за сигаретами, к ним подошла группа парней. Их было человек шесть. Во главе стоял Ким — здоровый детина с шрамом через глаз, лидер одной из соседских банд. — Слышал, у вас там разборки, — начал Ким, ухмыляясь. — Ребята дерутся за красивую блондинку. Жалкое зрелище. — Пошел нахуй, Ким, — спокойно ответил Минхо, закуривая. — А я вот думаю, — Ким плюнул себе под ноги. — Может, вам пора с трона слезать? Раз такие размягшие. Может, ваш район пора переименовать? Хенджин молчал. Он смотрел на Ким, но видел перед собой Джисона. Слышал его слова: «втюхался как последний лох». Его ярость, копившаяся несколько дней, нашла выход. Бой был жестоким. Двое против шестерых. Но Хенджин дрался с остервенением, с какой-то отчаянной злостью, которая пугала даже Минхо. Он был не просто сильным — он был безрассудным. Он бил так, будто хотел разбить в кровь не только этих парней, но и свои собственные чувства. Когда они улеглись, Хенджин, весь в крови и грязи, стоял над поверженным Кимом. — Еще раз придешь на мой район, я тебе второй глаз выбью, — прошипел он, его голос был хриплым от натуги. — И передай всем — мы не размякли. Мы стали только злее. В тот же вечер, когда они обрабатывали раны в логове, пришел Феликс. Он был один. Его взгляд сразу нашел Хенджина. — Слышал, ты один чуть ли не всю банду Кима порвал. — Не один, — бросил Хенджин, не глядя на него. — С Минхо. — Без меня и Джисона, — констатировал Феликс. Он подошел ближе. — Пока мы тут со своими игрушками... — Иди к своему Джисону, — резко оборвал его Хенджин. — Мне тебя не хватало. Феликс схватил его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Ты что, правда ревнуешь? Серьезно? — Отстань. — Нет, отвечай. Ты ревнуешь меня к моему же другу? Хенджин вырвался. — А что? У вас там что-то есть? Может, вы больше чем друзья? Может, я просто развлечение? Феликс смотрел на него, и по его лицу пробежала целая гамма эмоций — удивление, злость, а потом... удовлетворение. — Так вот в чем дело, — он медленно улыбнулся. — Ты, Хенджин, который всех рвет за просто так, боишься, что я проведу время с кем-то другим. — Я ничего не боюсь! — Врешь. Ты боишься меня потерять. Они стояли, тяжело дыша, смотря друг другу в глаза. Напряжение витало в воздухе, густое, как смог. — Знаешь что, — тихо сказал Феликс. — Мне надоели эти игры. Надоело, что мы постоянно на ножах. Он резко развернулся и ушел. Хенджин с силой пнул ближайший ящик, разбросав банки по всему полу. Неделю они не виделись. Хенджин и Минхо патрулировали район, подавляя любые попытки бунта. Слухи о разладе поутихли, но напряжение оставалось. А потом пришла настоящая беда. К ним в логово явились двое в дорогих костюмах. Они не походили на уличных бандитов. Они пахли деньгами и властью. — Вы парни, которые тут всем заправляют? — спросил один из них, старший. Его звали господин Пак, как они позже узнали. Он был связан с серьезной мафиозной группировкой. — Заправляем — громко сказано, — ответил Минхо, оглядывая их с ног до головы. — Мы просто живем здесь. — Вы живете слишком шумно, — улыбнулся Пак. — И мешаете нашему бизнесу. Но я не предлагаю вам войну. Я предлагаю работу. Оказалось, группировке Пака нужно было «усмирить» один из соседних районов, где их люди постоянно сталкивались с сопротивлением. Им нужны были свои, уличные, чтобы не палить связей. — Вы сделаете это за нас. Аккуратно. Эффективно, — сказал Пак. — Взамен вы получите хорошие деньги и нашу... благосклонность. Хенджин смотрел на него, оценивая. Это был опасный шаг. Игра с мафией могла закончиться очень плохо. Но и отказ мог быть смертельным. — Нам нужно посовещаться, — сказал он. Как только мафиози ушли, в логове появились Феликс и Джисон. Они слышали весь разговор, стоя за дверью. — Это безумие, — сразу заявил Джисон. — Связываться с этими ублюдками? Они сожрут нас и не подавятся. — А если мы откажем, они просто пришлют других? — парировал Хенджин, его взгляд был холодным. — Или разберутся с нами, как с помехой. Мы не можем просто отказаться. — Он прав, — неожиданно поддержал его Феликс. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Хенджина. Не на Джисона, а на Хенджина. — Это вызов. Или мы их, или они нас. Но если мы сделаем эту работу... наш авторитет взлетит до небес. Нас будет бояться не только этот район, а весь город. Джисон смотрел на Феликса с нескрываемым разочарованием. — Ты повелся на эту блажь из-за него? — он кивнул в сторону Хенджина. — Потому что он хочет играть в больших пацанов? — Я повелся потому, что это логично! — резко ответил Феликс. Впервые за долгое время он спорил с Джисоном так яростно. — Мы не можем прятаться в этом сквоте вечно! Пришло время показать, кто здесь настоящая сила. — Настоящая сила? — Джисон горько рассмеялся. — Ты стал говорить как он. Минхо вздохнул и встал между ними. — Прекратите. Решать будем вместе. Голосуем. Я — за. Риск — это наше все. Все взгляды перешли на Хенджина. Он посмотрел на Феликса. Тот смотрел на него с вызовом, но в его глазах была мольба. Сделай это. Докажи, что мы можем быть больше, чем просто уличными бандитами. — Я — за, — тихо сказал Хенджин. Джисон с силой плюхнулся на старый диван, от которого поднялось облако пыли. — Бред. Но я не оставлю вас одних. Значит, я тоже в этой авантюре. Решение было принято. Следующие несколько дней прошли в подготовке. Они изучили район, вычислили лидеров местной шпаны, их распорядок и слабые места. План был простым и жестоким — нанести удар быстро, громко и беспощадно, чтобы отбить охоту сопротивляться навсегда. Ночью они вошли на чужую территорию. Четверо против двадцати. Но они были не просто четверо. Они были единым механизмом, отточенным в десятках драк. Хенджин шел впереди, его движения были точными и смертоносными. Каждый удар был выверен, каждый блок — идеален. Он дрался с холодной яростью, которая пугала даже его самого. Он видел, как Феликс сражается рядом, с его диким, почти экстатическим блеском в глазах. Они не говорили, но двигались в идеальном синхроне, прикрывая спины друг другу. Минхо был их тараном, снося все на своем пути с дурацкой, безумной ухмылкой. Джисон — тенью, которая появлялась из ниоткуда и обезвреживала самых опасных, его удары были быстрыми, тихими и эффективными. Это была не драка. Это была бойня. Звуки ударов, хруст костей, сдавленные крики. Воздух был наполнен запахом пота, крови и страха. В какой-то момент Хенджин оказался зажат двумя здоровяками. Он парировал один удар, но не видел второго. И тут один из нападавших рухнул без сознания от точного удара Феликса. Второго Хенджин добил сам. Они стояли спиной к спине, тяжело дыша, посреди хаоса. — Спасибо, — выдохнул Хенджин. — Не за что, корейский принц, — откликнулся Феликс, и в его голосе слышалась улыбка. — Я же твой щит. Эта фраза, такая глупая и пафосная, в устах Феликса прозвучала как самая правдивая вещь на свете. Когда все было кончено, они стояли среди поверженных тел. Никто не смел подняться. Их сила, их жестокость и их абсолютная сплоченность вселили в противников животный ужас. Работа была сделана. Господин Пак был доволен. Он передал им толстый конверт с деньгами и намекнул, что это только начало. Их авторитет и впрямь взлетел. Теперь их боялись и уважали как никогда. Они стали не просто королями района, а его неоспоримыми владыками. Но цена оказалась высокой. Джисон отдалился. Он выполнял работу, но держался особняком, особенно от Феликса. А Феликс, казалось, совсем забыл о его существовании. Все его внимание было приковано к Хенджину. Однажды вечером они сидели на крыше их завода. Город внизу был похож на море огней. Феликс достал бутылку виски, элитного, не их обычная бормотуха. — С тобой, — сказал он, протягивая бутылку Хенджину. Они пили молча, передавая бутылку друг другу. Горечь алкоголя смешивалась со сладким привкусом победы и горьким — потерь. — Джисон ненавидит меня сейчас, — тихо сказал Хенджин. — Джисон ненавидит перемены, — поправил Феликс. — Он привык, что мы с ним одно целое. А теперь это целое — ты и я. Он посмотрел на Хенджина, и в его глазах не было привычной насмешки. Была только усталость и какая-то странная нежность. — Знаешь, что самое хуевое во всем этом? — Что? — Что мне плевать. Плевать, что он ненавидит. Плевать, что мы связались с мафией. Плевать, что завтра нас могут найти в канаве. Потому что когда я с тобой, я чувствую себя живым. По-настоящему. Хенджин смотрел на него, и комок подкатывал к горлу. Он протянул руку, коснулся щеки Феликса, провел пальцем по свежему шраму над бровью. — Я тоже, — прошептал он. — Черт возьми, я тоже. Их поцелуй был не таким яростным, как обычно. Он был медленным, глубоким, почти болезненно нежным. В нем была вся боль прошедших недель, вся ярость драк, вся горечь ревности и сладость этого странного, хрупкого понимания. Они сидели так всю ночь, плечом к плечу, делясь бутылкой и молчанием, под присмотром безучастного города. И для Хенджина это значило больше, чем все победы и вся власть в мире. Но уличный рай длится недолго. Через неделю Минхо, который был их ушами на улице, принес плохие новости. — Кима выпустили из больницы, — мрачно сказал он. — И он не один. Он встал под крыло Пака. Говорят, Пак недоволен. Считает, что мы стали слишком самостоятельными. И хочет поставить над нами смотрящего. Этого урода. Это был удар в спину. Они выполнили грязную работу, а теперь от них хотели избавиться, поставив над ними их же заклятого врага. — Значит, война, — констатировал Джисон. Впервые за долгое время он был с ними заодно. Угроза была общей. — Не просто война, — поправил Феликс. Его глаза горели знакомым огнем. — Война за нашу свободу. Мы не позволим им сделать из нас своих шестерок. Они смотрели друг на друга — Хенджин, Феликс, Минхо, Джисон. Старые раны, обиды, ревность — все это отошло на второй план перед лицом общей угрозы. Они снова были четверкой. Бандой. Семьей. — Значит, готовимся, — сказал Хенджин, и его голос прозвучал как приговор. — Покажем этой мафиозной мрази, с кем они связались. Покажем всему городу, что короли асфальта не сдают свои троны без боя. Он посмотрел на Феликса и поймал его взгляд. В нем была та же решимость, то же безумие и та же бесконечная вера в их общую силу. И Хенджин понял — что бы ни ждало их впереди, они пройдут через это вместе. Потому что их бунт был не просто против системы. Он был за право любить, драться и дышать так, как они хотят. И за это они были готовы перевернуть весь этот город кверху дном. Он посмотрел на Феликса и поймал его взгляд. В нем была та же решимость, то же безумие и та же бесконечная вера в их общую силу. И Хенджин понял — что бы ни ждало их впереди, они пройдут через это Решение было принято. Воздух в логове, еще недавно пропитанный разобщенностью и обидой, снова сгустился до состояния чистой стали. Теперь он был электролитом, проводящим их общую волю. Война. Не уличная потасовка за территорию, а настоящая война против структуры, у которой были деньги, связи и длинные, удушающие щупальца. Джисон первым нарушил молчание, встав с дивана. Звук его шагов отдавался эхом в бетонной пустоте цеха. — Ладно. Значит, так. — Его голос был низким и деловым, но в нем слышалось давно забытое братство. — Первое — информация. Нам нужно знать все: расписание Пака, кто его люди, где они бывают, где живут их семьи. Все. — Семьи? — поднял бровь Феликс. — Не для удара, — холодно парировал Джисон. — Для понимания. У каждого есть слабость. Даже у таких. Минхо кивнул, его пальцы уже летали по клавиатуре старого, но мощного ноутбука. — У меня есть пара червей в их бухгалтерии. И один очень болтливый бармен в клубе, который они любят. Дай мне пару дней. Хенджин наблюдал за ними, и в его груди что-то ёкнуло — теплое и болезненное одновременно. Так было раньше. Так они планировали каждую свою атаку. Они снова были машиной. Но эта машина была собранна на скорую руку, из старых, изношенных деталей, и любая тряска могла развалить ее снова. — Нам нужно оружие, — сказал Хенджин. — Не кастеты и биты. Что-то серьезное. — У меня есть контакты, — отозвался Феликс. Он стоял у карты города, нарисованной прямо на стене, его взгляд скользил по линиям улиц. — Но это будет дорого. И привлечет внимание. — У нас есть деньги от Пака, — усмехнулся Хенджин без тени веселья. — Ирония судьбы. Будем стрелять в них их же патронами. План начал обретать форму. Минхо — их глаза и уши в цифровом пространстве. Джисон — холодный стратег, просчитывающий риски. Феликс — хаотичная сила, способная найти лазейку там, где ее, казалось, нет. А он, Хенджин… он был их кулаком. Их волей. Тем, кто примет окончательное решение и повернет ключ зажигания в этом адском двигателе. Следующие дни пролетели в лихорадочной подготовке. Они почти не спали. Логово превратилось в штаб: на стенах появились новые пометки, фотографии, распечатки транзакций. Запах пыли и пота сменился запахом кофе, металла и нервного напряжения. Однажды ночью Хенджин и Феликс отправились на сделку с оружием. Встреча была в заброшенном гараже на отшибе. Все прошло гладко — ровно, холодно, без лишних слов. Когда они вернулись с тяжелыми спортивными сумками, Джисон и Минхо разбирали и смазывали уже имеющиеся стволы. Феликс поставил сумку на стол с глухим стуком. — Гостинцы привезли. — Он отстегнул молнию, обнажив аккуратно упакованные автоматы и пистолеты. — Теперь мы не просто короли, мы — короли с артиллерией. Джисон молча взял один из пистолетов, проверил затвор, прицелился в нарисованную на стене мишень. — Сойдет, — бросил он коротко. Его взгляд скользнул по Феликсу, потом по Хенджину. В нем не было прежней ненависти, только усталое принятие. — Завтра начинаем активную фазу. Первый удар — по складским помещениям Пака. Без жертв. Только демонстрация. В ту ночь Хенджин не мог уснуть. Он вышел на крышу, надеясь, что холодный ночной воздух прочистит голову. Но там уже кто-то был. Минхо. Он сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел на редкие огни спального района. — Не спится? — подошел Хенджин, садясь рядом. — Мысли всякие, — Минхо не повернулся, продолжая смотреть вдаль. В его руке болталась недопитая банка энергетика. — Знаешь, я всегда думал, что мы вечные. Как этот завод. Ржавые, покоцанные, но не сломленные. — Так и есть. — Нет, — Минхо наконец посмотрел на него, и в его глазах была непривычная грусть. — Все меняется. Феликс с Джисоном... теперь ты с Феликсом... Все вертится вокруг вас. А я... я просто тут. Хенджин хотел возразить, но Минхо поднял руку. — Не, все нормально. Я не о том. Я не ревную к тебе или к Феликсу. Не в этом дело. Он замолчал, сделав долгий глоток из банки. — Я всегда был тем, кто на подхвате. Душа компании, сумасшедший Минхо, который всех веселит. И мне это нравилось. Пока она не ушла. Хенджин замер. Он слышал о ней. Девушка Минхо, та самая, что появилась на пару месяцев и исчезла так же внезапно. Они с парнями даже не успели ее толком узнать. Минхо тогда отшучивался, говорил, что ему не нужны серьезные отношения, что они только тянут вниз. — Она говорила, что я... ненастоящий, — продолжил Минхо, и его голос дрогнул. — Что эта вся клоунада, все эти драки и понты — это просто стена. А за ней... пустота. И она не захотела ждать, пока я решусь эту стену сломать. Он с силой смял банку, и хруст алюминия прозвучал невероятно громко в ночной тишине. — Вот к кому я ревную, Хенджин. К ней. К тому парню, которым я был с ней. К тому, что у меня не хватило яиц быть с ней настоящим. А вы с Феликсом... вы вот смогли. Сквозь все это дерьмо, через драки и ревность, вы прорвались друг к другу. Вы рискнули. А я — нет. И теперь я здесь, с автоматом в руках, готовый воевать с мафией, но до смерти боюсь признаться, что до сих пор помню, как пахли ее волосы. Он отшвырнул смятую банку в темноту, и они слушали, как она с глухим лязгом катится по крыше. Хенджин молчал. Что он мог сказать? Все это время, пока они с Феликсом и Джисон выясняли свои сложные, токсичные отношения, их друг, самый безбашенный и бесшабашный из них всех, тихо умирал внутри от совершенно другой, простой и оттого еще более страшной боли. Они были так поглощены своей драмой, что не увидели чужой. Гроза сгущалась не только над их районом, но и в их душах. И для Минхо эта гроза была тихой, одинокой и пахла не порохом, а воспоминаниями. Неделю в логове царила странная, натянутая атмосфера. Минхо, обычно самый громкий и бесшабашный, теперь молчал. Он перестал подкалывать Джисона, перестал бросаться на него с объятиями. Он просто делал свою работу — патрулировал, дрался, чинил мотоциклы — но делал это молча, отстраненно, будто между ним и остальными выросла невидимая стена.

Особенно это било по Джисону. Он привык, что Минхо всегда где-то рядом, что он подкидывает ему сигареты, что он бубнит что-то под нос, заливая очередную царапину. Теперь же Минхо проходил мимо, словно не замечая его. И это ранило сильнее, чем любое лезвие.

— Что с ним? — как-то вечером спросил Джисон у Хенджина, глядя, как Минхо молча чистит свой кастет в дальнем углу. Хенджин лишь пожал плечами, переплетая пальцы с пальцами Феликса. Они с Феликсом теперь существовали в своем отдельном, тихом мире полного понимания.

— Сам разберись. Он твой... ну, кто он тебе сейчас.

Ситуация достигла пика, когда Хенджин и Феликс, уставшие от ледяной тишины, объявили: — Сегодня ваша смена. Патруль у доков. Вдвоем. Джисон хотел возразить, но Феликс посмотрел на него таким взглядом — спокойным, но не допускающим возражений, — что все протесты застряли в горле. Минхо молча взял куртку и вышел, не оглядываясь. Доки были тихими. Слишком тихими. Воздух висел тяжелым влажным полотном, пахло ржавчиной и стоячей водой. И эта тишина была хуже любого крика — она звенела в ушах предчувствием беды. Они прошли всего пару кварталов, когда из-за углов, словно тени, вышли те самые «районные отбросы». Человек десять. С дубинками, цепями. Вооруженных и уверенных в себе.

— Ну что, красавчики, — ухмыльнулся тот, что был впереди, проводя языком по зубам. — Говорили же — ваш район теперь наш.

Минхо молча снял куртку. Его глаза, наконец-то, снова горели знакомым огнем. Но это был не тот, веселый и безумный огонь, что Джисон знал. Это было холодное, голубое пламя ярости. Он бросил куртку на асфальт, и этот звук прозвучал громче любого выстрела. Драка завязалась мгновенно. Они инстинктивно встали спиной к спине, как в сотнях драк до этого. Их тела помнили этот танец даже тогда, когда разум отказывался понимать друг друга. Удары сыпались градом. И посреди этого хаоса, отбивая атаку за атакой, сквозь свист дубинки и свой собственный хрип, Джисон не выдержал.

— В чем проблема, Мин?! — крикнул он, его голос сорвался на высокой ноте от ярости и боли, которая была сильнее, чем от любого удара. — Почему ты смотришь сквозь меня, будто я пустое место?!

Минхо, отправляя в нокаут одного из нападавших коротким, хлестким ударом, рявкнул в ответ, не глядя на него:

— Тебе не интересно было все эти годы, щас че начинаешь?

— Что было не интересно?! О чем ты?! — Джисон повалил другого противника, прижав его к стене, его голос был полон отчаянного недоумения. Он не понимал. Он действительно не понимал. — О том, что я тоже в тебя влюблен, идиот! — выкрикнул Минхо, с силой толкая очередного противника в стену. В его голосе не было ни романтики, ни нежности — одна голая, окровавленная правда, вырвавшаяся наружу под аккомпанемент хруста костей. — Всегда был! И я терпел! Терпел, как ты смотришь на Феликса, как ты за ним по пятам ходишь, как мучаешься из-за него! А в тот день, когда ты ему признался... во мне просто что-то перещелкнулось. Окончательно. Понял? Джисон замер на секунду. Мир замедлился. Слова Минхо прозвучали громче любого крика, врезались в сознание острее любого лезвия. Он не видел дубинки, занесенной над его головой. Он не видел бы ее, если бы Минхо не рванулся вперед, не отвел удар собственным плечом с глухим стуком. — Что? — выдавил Джисон, его взгляд застыл на лице Минхо. — Ты слышал! — Минхо, тяжело дыша, с кровотечением из носа, добил последнего нападающего. Они стояли среди поверженных тел, груди вздымались, воздух был густым от запаха крови и пота. — Я люблю тебя. Как последний лох. Годами. И мне так чертовски больно на это смотреть, что проще просто... не смотреть. Он смущенно, почти по-детски, провел рукой по своему затылку, отводя взгляд, покрываясь свежей пылью и старой грязью. — Вот. Теперь знаешь. Теперь ты все знаешь. И можешь продолжать делать вид, что я не существую. Они шли обратно молча. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слов было слишком много, и все они спутались в один гигантский, невысказанный клубок. Улицы, обычно такие знакомые и свои, казались чужими. Фонари отбрасывали длинные, искаженные тени. Джисон смотрел на спину Минхо, на его напряженные плечи, на то, как он старательно не оборачивается. И вдруг все кусочки пазла, все эти годы, все эти взгляды, все эти случайные прикосновения, которые задерживались на секунду дольше, все эти моменты, когда Минхо был рядом, когда подставлял плечо, когда молча понимал — все это сложилось в одну оглушительную, ослепительную картину. Он догнал его и схватил за локоть, заставив остановиться. — Подожди. Минхо замер, но не обернулся. Его спина была напряжена как струна. — Все это время? — тихо спросил Джисон. Его голос дрогнал. — Серьезно? Все это время? Минхо медленно повернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось изможденным и удивительно юным одновременно. — Да, Джи. Все это время. Джисон смотрел на него — на его разбитую бровь, на капли крови на щеке, на эти глаза, в которых он сейчас, наконец, разглядел не просто дружескую преданность, а что-то гораздо более глубокое и пугающее. И что-то в нем дрогнуло, сломалось и перестроилось заново. — Я... я такой слепой, — прошептал он. — Я не видел. Я был так занят тем, что гнался за тем, чего не мог получить, что не видел того, что было прямо передо мной все это время. Он шагнул ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое. — Прости, — выдохнул Джисон. — Прости, что заставил тебя так страдать. Их первый поцелуй был неловким. Неумелым. Он случился посреди грязной улицы, под тусклым светом фонаря, пахнул кровью и пылью. Их губы столкнулись немного под неправильным углом, зубы слегка стукнулись. Это было далеко от идеала. Это было смешно и нелепо. Но это было самое честное и самое настоящее, что случалось с ними за долгие годы. Они разъединились, запыхавшиеся, с разгоревшимися щеками. Минхо смотрел на Джисона широко раскрытыми глазами, словно не веря в происходящее. — Значит... — начал он, и его голос снова обрел ту самую, знакомую Джисону, озорную нотку. — Значит, так. — Значит, так, — кивнул Джисон, и в его душе впервые за долгое время воцарился не просто покой, а тихая, уверенная радость. Он взял Минхо за руку. Их пальцы сплелись, шершавые, в синяках и ссадинах, но теперь — вместе. — Теперь мы... мы тоже. — Мы тоже, — подтвердил Минхо, и его улыбка, наконец, стала настоящей, доходящей до глаз. Когда они, держась за руки, вошли в логово, их встретила не просто необычная картина. Их встретила атмосфера полного, безмятежного мира. Хенджин и Феликс сидели на старом диване, и от них исходило такое тихое, такое глубинное сияние, что казалось, они освещают все помещение. Они не целовались, не обнимались. Феликс лежал, раскинувшись, его голова покоилась на коленях у Хенджина, а тот медленно, почти медитативно, перебирал пальцами его светлые волосы. Они молчали. И в этом молчании было больше понимания и нежности, чем в тысяче слов. Дверь скрипнула. Хенджин поднял взгляд. Его глаза скользнули по их сплетенным рукам, по их разгоряченным, счастливым лицам. И он... улыбнулся. Спокойно, без удивления. Как будто так и должно было быть. — Ну что, — тихо сказал Феликс, не открывая глаз, — разобрались? Джисон выдохнул. Выдохнул все напряжение последних недель. — Можно сказать и так. Минхо фыркнул, но теперь в его фырканье не было ни капли горечи, одно облегчение. — Вы-то тут что устроили? Салон красоты? Феликс наконец открыл глаза и посмотрел на них. Золотые глаза блестели в полумраке. — А вы как думаете? Ждем вас, чтобы отпраздновать. — Что праздновать? — Джисон кивнул на их перепачканные в крови и грязи одежды. — Очередную драку с отбросами? Хенджин глубоко вздохнул и осторожно поднялся, не потревожив Феликса. — Нет, — сказал он, и его взгляд был невероятно мягким. Он перевел его с Феликса на Джисона и Минхо. — Мы празднуем то, что все, наконец, встало на свои места. Он подошел к ящику с припасами и достал оттуда ту самую, спасенную для особого случая, бутылку элитного виски. — Значит, так, — Феликс встал и потянулся, его движения были плавными и уверенными. — Похоже, сегодня наш общий день. — Он посмотрел на Джисона, потом на Минхо. — Вы теперь... тоже? Джисон посмотрел на Минхо. Тот смотрел на него. И они оба, не сговариваясь, кивнули. — Да, — сказал Джисон, и его голос впервые за многие дни был твердым и ясным. — Мы теперь... тоже. Феликс рассмеялся — громко, счастливо, по-настоящему. — Ну наконец-то! А то мы тут с Хенджином уже стали забывать, как выглядят ваши не злые лица! Он включил музыку. Не громкую и агрессивную, а что-то мелодичное, с глубоким битом, что отзывалось эхом в груди. Хенджин разлил виски по четырем стаканам. И они пили. Не как бандиты, отмечающие победу. А как четверо парней, которые прошли через ад недоверия, ревности и боли и наконец-то нашли друг в друге не просто союзников, а родственные души. Они сидели в своем королевстве из ржавого металла и битого кирпича — Хенджин и Феликс, сплетенные в молчаливом понимании, Джисон и Минхо, еще неловкие, но уже неразрывные. Они были избиты, истекали кровью, у них за спиной была мафия и враждебный город. Но в тот вечер, в свете гирлянды, которую Минхо когда-то стащил и натянул под потолок, они были непобедимы. Потому что их бунт обрел новый смысл. Теперь они сражались не просто за территорию. Они сражались за этот хрупкий, новый мир, который построили внутри этих стен. За право быть собой. И быть вместе. Четыре сердца. Один ритм. Одна банда.