свентоянни бест

Когда выпадает первый снег, Рюджин хочется плакать. Как маленькая девочка, она шаркает ботинками по дороге домой и от собственного состояния начинает тошнить. Не ново. Как и снег. Холодный и до необратимости грязный. Шин любит марать об него руки. Йеджи любит такую Рюджин. Девушка показала ей, какой может быть жизнь, если про неё забыть. Двигаться лишь в пьяном бреду, а спать в прихожей. Совсем не ново. Йеджи любила быть чистой для любимой Рюджин. Такой, чтобы при каждой встрече она могла дарить саму себя. Все идеи подарков для Шин пахли дорожной пылью. И мёртвой корой. Йеджи была готова на это. Ножиком обрезать ветки и собирать древесный сок. Может, так станет легче. Хоть кому-то из них. Снег растает в глубине ран, а потом вновь заморозит. И слова, что крутятся ещё где-то в желудке Рюджин, навсегда останутся там же. Слишком плохо. Слишком для чистой Хван. На улице темень. В ней искорками пляшут блестящие волосы, а рука трёт другую, изнеженную. Пар изо рта Рюджин всё ещё отдаёт гарью, как при первом свидании. Чьи-то духи делают только хуже. — Пойдём ко мне? Только холодильник пустой. Однако находят выход: брюнетка держит в нём бутылку бузинного, а холодок от неё очерчивает чужие скулы. Йеджи мягкая и никогда ничего не просит. Но всё равно хочется дать ей всё. Однажды вечером Рюджин срывает голову. После долгой прогулки и питья из запотевшей бутылки, Йеджи уснула на гостинном диване, положив голову на локоть. Рыжие локоны запутались, но Хван не просыпалась, пока в них зарывались почти что с упоением. Глаза Рюджин темнели, и лишь отсвет лампы из кухни заставал её грех. Йеджи была чистой, так что в эту чистоту хотелось окунуться с головой. Пальцами исследуя теплоту под её любимым жакетом с завязками, выше… опьянение направляет, словно вымывает всё здравое. Рюджин назвала это святовым притяжением. Каждый раз ей было страшно. Прикоснуться к подруге не так, как в прошлом, показывая своё желание и отыскивая чужое. Долгий год прошёл в тлении, сдувании пепла и по новой. Она любила её. До последней капли. Губы дрожали, и смесь невысказанного сушила их. На горячей шее они ощущались прекрасно, пока не было сопротивления. Пока чужие ресницы лежали на щеках, которые хотелось только гладить. Целовать, даже фотографировать. Но времени идти за телефоном не было. Если на него кто-то сейчас позвонит, то остановит самую большую ошибку в жизни и предотвратит совершение греха. Правда, что было страшно. Сладко и горько одновременно. Любвеобильно и дико. И страшно. Рюджин хотела любить правильно. Ведь этого и заслуживала подруга — без умалчиваний и предательства, без оставленных за ухом поцелуев, распускании завязок, дыхания на ключицах. Всё это было неправильно и так желанно… однако не продлилось долго. Йеджи открыла глаза. То ли холод на горячем теле, то ли несправедливость заставляет Хван злиться. Остатки алкоголя закипают внутри, и она бьёт бутылку вина — осколки разлетаются по всему полу — в руке даже не остаётся горлышка. Йеджи льёт слёзы и бросается в комнату, запирая дверь. Не уходит. На надежду у Шин не было права, о чём она знала. Знала, что, если взять единственный осколок, что попал на стол, и провести по себе, будет так же холодно. Йеджи не ушла, но она не вернётся. Никогда. А в 4:30 Хван снится горизонт. За ним солнце испепеляет всё вокруг. Начало или конец — вопрос отпадает, когда отпирают дверь. Красота и в горе, и в перегаре, страсть возгаралась в пьянстве, но не разливалась. Текла по венам, отравляя, не давая покоя. Надо было бросить. Теперь поздно. Всё было в тёмно-красном. Бузинном. Сладком и горьким одновременно. И уже не страшно. Бояться больше не было смысла. Ничего больше не было. Навсегда.