ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ

ки хун медленно выбирался, карабкался из последнего своего воспоминания в новое, словно всплывал из густой, вязкой темноты. сначала были звуки — редкие капли, стекающие по подоконнику, тихий трепет дождя за стеклом, монотонный и усталый, как осень на исходе. затем — боль. тупая, ровная, пульсирующая где-то в глубине головы. он попытался открыть веки и рассмотреть блеклый свет — холодный, больничный, но не такой яркий, каким был свет фар этой (этой ли?) ночью, когда сон ки хун, направляясь домой по шоссе, подвернулся под фуру уснувшего за рулём водителя. потолок казался слишком белым, почти безжизненным, будто стертым временем. мужчина заморгал, пытаясь собрать мысли, но они беспощадно рассыпались, как мокрые листья под ветром. он не сразу понял, где находится и почему его тело будто налито свинцом. поводил взглядом — палата была пустой, над ним лепетал ритм тихого аппарата, отслеживающего пульс, в сгибе локтя капельница, на теле вместо рабочего костюма однотонная больничная пижама. фокусироваться тяжело, сон по привычке ищет взглядом свои очки (а вообще, хоть какие-то вещи). он наверняка разбил их в аварии. рядом — никого. ни врачей, ни семьи, ни случайных шагов в коридоре. даже звук дождя казался внимательнее, чем мир вокруг. мама. интересно, в порядке ли с ней все? наверняка, переседела пуще прежнего (хотя она и так безупречно седая и безупречно сильная — с ней все будет хорошо). сказали ли ка ён, что с папой что-то случилось? может, она навестит его теперь, когда он пришел в себя? сколько вообще ки хун был в отключке? мужчина медленно поднял руку к голове, под отросшей челкой наложены бинты и стяжки. от прикосновения на пробу, с нажимом, с тихим шипением — перед глазами вспыхнуло белое, и вместе с этим вернулся отрывок воспоминаний: визг тормозов, вспышка света, удар. затем — ничего. все произошло так быстро, так безумно, что ки хун как сейчас ещё помнит мгновение мысли — это все? мир жил своим чередом, не замечая его возвращения. никто не видел его смятения, никто не спрашивал, очнулся ли он, больно ли ему, страшно ли. и от этого становилось особенно холодно — даже под тёплым одеялом. он вдохнул глубже, стараясь успокоиться, а внутри было пусто и тревожно, как в этой палате. словно кто-то вырезал часть его жизни и оставил пробел. сон приподнялся немного, чтобы увидеть окно: за стеклом медленно плыли полосы дождя, территория центральной районной больницы ему знакома — здесь полугодом ранее откисала матушка с камнями в почках. сейчас она подвижные своего сына — значит, хорошо вылечат. как бы ни было страшно от тошнотворной боли и от осознания, что ки хун вдруг фокусирует свое зрение хуже. мужчина закрыл глаза на миг, собирая остатки сил. где-то на краю сознания теплилась упрямая мысль: раз он проснулся — значит, всё ещё может встать. — господин сон, — женский голос, вмешавшийся в звуки тишины и гула в голове, кажется ярче, звонче всего, что слышит ки хун последние несколько минут после пробуждения. он даже вздрагивает от неожиданности. юная девушка из мед-персонала вежливо кланяется, оставаясь в дверном проёме. она буквально излучает свет, когда улыбается и вынуждает тем самым растерянного мужчину совершенно облегчённо выдохнуть. — мое имя чжун хи, — ки хун едва размыкает губы, чтобы ответить, спросить, но медсестра продолжает, кропотливо доставая из кармана своего халата — очки: — ваша мама уже приходила, господин, она принесла ваши очки. и шоколадное молоко. мы проинформируем ее о вашем пробуждении, но вам нужно придти в себя. сон заметно обмякает, благодарно улыбается, протягивает руку за своими очками. это его очки для чтения, из дома. — другие ваши очки разбились, — опережая мысли господина сона, лепечет медсестра, и снова вежливо опускает голову в поклоне, будто сама в этом виновата. — чжун хи, спасибо большое, все в порядке, — голос не сразу поддается, хрипотца рвется наружу. — я позову врача, господин сон, только не спешите вставать. джун хи бесшумно исчезла за дверью, а ки хун, оставшись снова в одиночестве, провёл пальцем по оправе — знакомая тяжесть, знакомое тепло пластика. будто часть жизни вернулась на место. дверь снова приоткрылась, но шаги теперь были более медленными и уверенными. в палату вошёл мужчина преклонных лет в белом халате и с папкой в руках — седина подстрижена коротко, едва ли от волос на его голове оставался только старческий пушок, глаза острые, но тёплые, и какая-то едва уловимая улыбка пряталась в уголках этих глаз, будто он заранее знает все ответы, но не спешит делиться. — ну что ж, господин сон, — произнёс он с лёгкой возрастной хрипотцой, — а вы решили нас всех хорошенько потревожить. я ваш врач, о иль нам. давайте знакомиться без паники. ее нам и так в отделении хватает. он подошёл ближе, бегло проверяя показатели, презабавно улыбаясь уголками рта. движения — пусть и старческие, лениво-спокойные, как будто всё случившееся не представляло ни угроз, ни сюрпризов. — как самочувствие? голова шумит, но жить хотите, верно? — иль нам иронично хехекнул, взглянув на ки хуна поверх своих овальных старомодных очков. — хочу, — ки хун ответил медленно, но голос уже звучал твёрже, чем минуту назад. — просто.. сложно собрать голову в одну мысль. — это нормально. мозг — не компьютер, ему перезагрузка нужна подольше. дайте себе время. вы уже сделали главное — проснулись, — врач мягко постучал пальцами по стойке аппарата и добавил спокойнее: — а раз проснулись, значит, ваш мозг хочет работать дальше. ки хун молча кивнул. в словах врача было что-то очень.. надёжное. при всей ироничности — странно успокаивающее. — я скоро смогу встать? — впервые прозвучал осторожный, почти детский вопрос. — конечно, — иль нам ответил даже без паузы, вопрос был ожидаем, — вам просто нужно прийти в себя. организм иногда падает в небытие, чтобы человеку дать передышку. и вы из этого небытия уже возвращаетесь. чуть-чуть терпения. скоро мы вас выпишем, и будете ругаться на дождь уже не из палаты, а с улицы. он говорил буднично, с довольным воодушевлением в уголках губ, без высоких нот. но в какой-то момент его взгляд на секунду задержался — слишком внимательно, будто он видит больше, чем положено обычному врачу. ки хун этого не уловил сознательно, но лёгкий холодок прошёл внутри. — вас спасли не только врачи, — добавил иль нам вполголоса, будто размышляя вслух. — иногда человеку просто дают второй шанс. и редко — просто так. — простите? — сон приподнял брови. врач тут же усмехнулся, отмахнувшись. — философствую. профессия обязывает, знаете ли. когда пятьдесят лет в реанимации — начинаешь много думать о жизни. и ещё больше — о тех, кто цепляется за неё зубами. а вы, господин сон, из таких. он сказал это легко, почти шутя — и туман странности рассеялся. ки хун выдохнул. — отдыхайте, — иль нам слегка коснулся края кровати, словно ставя точку, — мы рядом. главное — не торопите ни тело, ни время. он развернулся, оставляя после себя ощущение странного покоя, не похожего на обычное «врачебное спокойствие». ки хун проводил его взглядом, не понимая, почему в груди стало чуть теплее — и почему в словах врача будто звучало что-то большее, чем просто медицинские протоколы. дождь за окном всё так же мерно стекал по стеклу. и пазл в голове сона начал складываться, сердце успокаиваться, дыхание — равномерно замедляться. чжун хи провела с ним практически весь оставшийся день. вечером пришла мама с ка ён, ки хун видел, что бывшая супруга с ее новым мужчиной оставались у двери, беседуя с персоналом, врач помоложе ещё где-то за стенкой палаты предупредил их не слишком беспокоить господина сона. даже присутствие супруги, пусть и бывшей, откликнулось забытым приятным чувством. что он кому-то ещё нужен. сон даже с пониманием поджал губы вместо благодарности, мельком взглянув на отчима ка ён. безумно ревнует дочь к нему, но сейчас именно он рядом с ними, а ки хун в абсолютно безвыходной ситуации. чжун хи посоветовала ки хуну беречь силы и много не болтать, а ки хун действительно послушался и много слушал ка ён. ей вот-вот исполнится восемь, она стремительно пересекает новый семестр второго класса (и, признаться честно, так быстро растет), и сейчас делилась впечатлениями, потому что ей начали рисовать не рожицы в тетради, а самые настоящие оценки. ки хун касался ее волос, трепетно слушал, хвалил и разглядывал ее новые осенние рисунки — она потрясающе рисует. ки хун на своем пятом десятке таким не похвастается. — ты такая умница, ка ён, — ки хун делово надевает на переносицу очки и лучезарно улыбается, ему определенно становится лучше в окружении семьи — даже где-то тоскливо, что он видится с дочкой всего лишь в выходные. — ка ён, милая, нам пора, уже поздно, — раздается голос бывшей супруги, сон понимающе поджимает губы и переводит взгляд на свою мать. — я завтра с утра приду, сын, — бормочет она, устало опуская глаза, ей даётся это все тяжелее всех. по крайней мере даже нещадно бегать в больницу. — мне уже лучше, мам, можешь не переживать. голоса покинули помещение в один миг, стало слишком тихо. а ближе к ночи захотелось искать чей-то голос. договорившись с джун хи, которая сейчас, к его тоскливому сожалению, заканчивала смену, выйти хотябы на полчасика подышать, ки хун на удивление нашел себя бодрее, нежели предполагал до этого, полдня пролежав в сознании, но практически без движения. его хватило выйти к самому ближайшему скверу больницы. дождь давно прошел, оставив за собой сырость вечерней прохлады. смеркалось стремительно. в одной только беседке на территории сидел мужчина. и курил. ки хун очень хотел покурить, но не мог себе этого позволить, беспокоясь о своем состоянии, которое с трудом соскреб с кровати. сон вежливо поклонился, нарушая чужое, наверняка трепетное одиночество. молча сел где-то поотдаль и притих. хотелось хотябы вдохнуть запах чужих сигарет украдкой. инхо уже и не помнит, сколько вот так просидел в этой беседке. он смотрит куда-то вдаль, взгляд его вдумчивый, в руках тлеет сигарета. нет, хван не любит курить, ему не нравятся ни вкус, ни запах. но это предает смысл. он чувствует себя живым, когда делает очередную затяжку и выдыхает едкий дым из своих легких. погода тоже не радует. зонтика у него с собой не имеется, он редко когда берет его, если выходит куда-то из дома, будь то больница, парк или продуктовый магазин. и из-за этого на безупречном костюме можно разглядеть капли дождя. точнее следы от них. ничего страшного, у него есть сотня таких же костюмов. одинаковых. ничего не значащих. без капли индивидуальности. усмешка проступает на его губах. он думает о своей одежде так, будто она сахарная и какие-то капли воды с неба в состоянии действительно ее испортить. ее уже ничего не испортит, продолжает размышлять инхо, и все же обращает свое внимание на сидящего на другом краю лавки мужчину. он даже не заметил его присутствия поначалу. тишина между ними дрожит, как натянутая струна. небо над беседкой низкое, тяжёлое, с редкими проблесками фонарей. мужчина — как будто из другой жизни. темный костюм, мокрые от дождя плечи, сигарета между пальцами. его поза — безупречно спокойная, как у того, кто давно перестал спешить. мужчина повернулся, и в тот миг ки хуну показалось, что фонарь за его спиной моргнул — будто свет колеблется, не выдерживая присутствия этого человека. ки хун поймал его взгляд — спокойный, внимательный, но какой-то слишком глубокий, будто отражающий не только лицо, но и мысли. ки хун замер. — простите, а вы здесь.. к кому-то пришли? — мужчина не в больничной уходовой пижаме, по этому ки хун поинтересовался только этой версией его присутствия, нарушая тишину вечера между ними. он не мог отвести взгляд. всё в этом человеке было.. неправильным. слишком собранным, слишком чистым для больничного вечера. даже его руки — не дрожали, хотя ветер гулял между деревьями. хван вглядывается в лицо этого человека, оно почему-то кажется таким знакомым. но они точно не виделись раньше. он бы запомнил. у инхо безупречная память. — извините, господин. я не расслышал, — вежливо обращается к нему мужчина, взгляда от его лица не отводит, выжидает, когда этот незнакомец повторит свой вопрос. ему же задали вопрос? — простите, я.. — ки хун едва хрипло засмеялся, — показалось, что вы кого-то ждёте. он смотрит на сигарету, на тонкую струйку дыма, растворяющуюся в холодном воздухе. дым почему-то пахнет не так, как обычно — не горечью, а чем-то чистым, как утренний туман. он не знает, зачем вообще заговорил. просто захотелось говорить. хоть с кем-то. инхо перестал кого-то ждать уже слишком давно. у него нет на это ни сил, ни возможности, ни тем более времени. тратить его на какое-то пустое ожидание, ждать какого-то волшебства, чуда… будто только из-за того, что он все еще остается в этом мире и держится за последние нити надежды, что-то изменится, высшие силы смилуются над ним и над его судьбой. мир вокруг кажется слишком тихим, будто притих не из-за ночи, а потому что всё живое ждёт чего-то. ки хун опускает взгляд, сжимает ладони. а после улыбается — привычка, вежливость, спасительный жест. ки хун почувствовал странное волнение — не страх, не любопытство, а тихое, щемящее узнавание. как будто он видел его когда-то. может, во сне. мужчина не шевелился, только дым от сигареты чуть колыхался в воздухе. — простите. я, наверное, помешал. просто вы показались мне знакомым. курящий мужчина не отвечает сразу. его взгляд будто проходит сквозь ки хуна — не изучая, а вспоминая. ки хун нервно смеётся, пытаясь разрядить тишину. фонарь снова моргнул. и в ту секунду ки хуну показалось, что на костюме мужчины — ни следа от капель. он сморгнул головную боль и это странное наваждение — и всё стало как прежде. почему-то захотелось остаться. не спрашивать, не говорить — просто быть рядом, чтобы убедиться, что тот действительно существует. ки хун не понимал, почему грудь сжало от чего-то похожего на тоску. он ведь не знал его. и всё же внутри было ощущение, будто встреча эта — не первая. и впервые за день ки хун подумал, что, может быть, он всё ещё спит. но если это сон, то странно — почему так живо бьётся сердце? он всё ещё между усталостью и любопытством, а присутствие инхо будто вытягивает из него слова, которые он не планировал произносить. ки хун долго молчал. сначала думал просто посидеть рядом — чужое присутствие казалось неожиданно утешительным. но молчание затянулось. оно стало невыносимым, как боль под рёбрами, когда пытаешься сделать глубокий вдох после долгой болезни. мужчина не смотрел на него, но будто чувствовал взгляд — чуть заметно улыбнулся, не меняя выражения глаз. и ки хун понял, что всё равно заговорит дальше. он прикусил губу виновато. — хотя, может, это у меня голова всё еще.. путает. инхо не ответил ещё ни разу. только стряхнул пепел, и в ту секунду ки хуну показалось, что пепел упал слишком медленно — будто время запнулось на миг. лицо мужчины оставалось непроницаемым, когда он взглянул на приставучего пациента, но в глазах его ки хун увидел нечто — не отражение, а глубину, как в воде. там не было света, только тихое движение, будто кто-то смотрит издалека. сон опустил взгляд. он не знал, почему рядом с ним дышится легче. и почему хочется остаться, даже если ночь станет бесконечной. пальцы нервно теребили край рукава пижамы. хотелось сказать что-то простое, человеческое, но вместо этого вырвалось совсем другое: — хороший вечер, правда? — произносит он чуть глуше, — такой.. будто ничего не кончается. инхо тушуется на какое-то время, но впоследствии на его губах тоже проступает улыбка. не такая солнечная и яркая, как у ки хуна, а едва заметная. но от этого она улыбкой меньше не становится. — не сказал бы, — наконец отвечает он. не сказал бы ..что вечер хороший? или не сказал бы.. что ничего не заканчивается?