Дом напротив

Беллатрикс часто гостила у бабушки с дедушкой. Этот ритуал стал для нее такой же неотъемлемой частью года, как Рождество в родовом поместье или поездка на каникулах во Францию. Но здесь, в этом тихом, ничем не примечательном пригороде Англии, был другой воздух. Воздух свободы. Ирония заключалась в том, что её бабушка и дедушка, яростные поборники чистоты крови, чьи родословные уходили корнями во времена Мерлина, выбрали для своего летнего уединения самый что ни на есть маггловский район. Им нравилась эта простота, эта притворная невинность. Нравилось, как солнце по-иному, не так пафосно, как в их магических садах, падает на аккуратные лужайки. Нравился тихий гул газонокосилок по субботам и запах жареного бекона по утрам из открытых окон. Здесь они могли притвориться обычными пенсионерами, наблюдать за соседями через идеально подстриженные живые изгороди и тихо посмеиваться над их невежеством. Это была их маленькая тайна, их игра в переодевание. А для маленькой Беллатрикс эти летние месяцы были всем. Это была ее территория, ее личный заповедник, где строгие глаза отца не следили за каждым ее движением, а наставления матери о должном поведении юной леди древнего рода теряли свою силу где-то по дороге. Здесь она могла быть просто девочкой. Почти. Потому что с самого раннего детства, с той поры, когда ее мир состоял из плюшевых сов и позолоченных погремушек, она знала. Знание это было не выученным, не вбитым в голову, как генеалогическое древо. Оно было органичным, как биение сердца. Она была ведьмой. Как и все в ее семье. Это было так же естественно, как дышать. Магия жила в ней тихим, теплым котенком, который дремал у нее в груди, а иногда просыпался, выгибал спинку и выпускал коготки, жаждущие чуда. Она помнила, как в пять лет, разозлившись, что у нее не получается сложить башню из кубиков, и заставила их повиснуть в воздухе в идеальной пирамиде. Бабушка не ругала ее. Она лишь подняла бровь и сказала: "Контроль, Белла. Главное контроль". Но здесь, вдали от их оценивающих взглядов, контроль мог быть не таким уж идеальным. Здесь можно было позволить магии просто быть. Играть с ней как с самой опасной и самой желанной игрушкой. Для Беллатрикс лето, было самым настоящим, ничем не омраченным раем. Потому что здесь жила Гермиона. Они знали друг друга, кажется, всегда. С тех самых пор, когда Беллатрикс, тогда еще крошечная, с бантами и в платьице, робко выглянула из-за бабушкиной юбки, а с соседнего крыльца на нее смотрела такая же маленькая девочка с бушующей гривой каштановых волос и умными, всевидящими глазами. Гермиона была самой интересной девочкой на свете. Она была умной не по годам, и ее ум был не таким, как у детей из волшебных семей – заученным и напыщенным. Он был живым, пытливым, жадным до знаний. Она могла часами рассказывать Беллатрикс о динозаврах или о том, почему трава зеленая, а Беллатрикс, завороженная, слушала, забыв о всех своих делах и поручениях бабушки. Она была забавной, смешной, всегда попадала в забавные истории из-за своей любознательности. Их королевством был бабушкин сад. Тот самый, что отделял два мира – старый, пахнущий древней магией дом Блэк, и уютный, современный дом Грейнджеров. Они играли в прятки среди кустов аккуратно подстриженного жасмина, строили замки из песка, а Беллатрикс, рискуя быть наказанной, иногда шептала цветам, чтобы они росли быстрее и пышнее, создавая для них живые, зеленые крепости. В те моменты Гермиона смотрела на нее не с ужасом, а с восторгом. — Как ты это делаешь? — спрашивала она, и Беллатрикс, сияя, отвечала: — Это секрет. Но детство заканчивалось. В двенадцать лет Беллатрикс уже не просто шептала цветам. Она узнала, как остановить само время. И ее тайная игра обрела новое, тревожное измерение. Однажды, когда Гермиона, уже почти одиннадцатилетняя, сидела на их любимой старой скамье в саду с книгой, Беллатрикс сжала кулаки и выдохнула. Мир замер. Пение птиц оборвалось, ветер перестал шевелить листья, а бабочка застыла, прилипнув к соцветию. Беллатрикс стояла в гробовой тишине, и только пылинки танцевали в солнечных лучах, словно золотая пыль. Она подошла к Гермионе. Та сидела, застывшая с полуулыбкой, глядя на страницу. Ее волосы застыли непослушным ореолом вокруг головы. — Я могла бы сейчас все тебе рассказать, — прошептала Беллатрикс. Ее голос прозвучал грубо, неуместно. — О Хогвартсе. О магии. О том, кто я... кто мы... на самом деле. Но она не говорила. Вместо этого в голову лезли другие, странные, пугающие мысли. Она смотрела на губы подруги, на ее спокойное лицо. — Я могла бы... поцеловать тебя. Сейчас. И ты бы никогда не узнала. Но это было бы нечестно. Мысль обмана, использования своей силы против той, кого она знала и любила с детства, вызывала приступ жгучего стыда. Но эта мысль была сладкой. Потому что в реальном, шумном, живом мире сделать это было невозможно. Мир, где они были всего лишь соседскими девочками, которые взрослели и отдалялись друг от друга, становился для нее тесным. Она сжала виски пальцами, словно выжимая эти порочные фантазии. — Нет. Это ужасно. Она моя подруга. Щелчок пальцев и мир обрушился на нее обратно: пение птиц, шелест листьев, голос бабушки из дома. Гермиона на скамье перелистнула страницу, подняла на нее глаза и улыбнулась своей обычной, солнечной, ничего не подозревающей улыбкой. — Белла! Иди сюда, посмотри, какого смешного жука я нашла! Сердце Беллатрикс сжалось от невыносимой нежности и чувства вины. Она подошла, стараясь улыбаться в ответ. Она знала, что эти темные, навязчивые мысли о контроле и обладании будут возвращаться. Ведь скоро наступит осень, письмо из Хогвартса уже лежало в столе, и их миры должны были окончательно расколоться. И в тишине украденных мгновений она будет мечтать не о новых заклинаниях, а о том, чтобы навсегда остановить время в этом прекрасном, летнем саду, где они были просто двумя девочками, Беллой и Гермионой, без всякой магии между ними. Они носились по саду, как одержимые, два разгоряченных метеора, оставляющих за собой след из примятой травы и звонкого, беззаботного смеха. Воздух был густым и теплым, пах дымком откуда-то издалека и спелой земляникой с бабушкиной грядки. Беллатрикс, запыхавшаяся, с развевающимися темными волосами, почти догнала Гермиону, тянулась, чтобы схватить ее за подол платья, как вдруг та резко обернулась. И в этот самый мимолетный миг, солнце, уже почти скрывшееся за линией горизонта, сделало последний, прощальный выдох. Золотисто-алый луч пробился сквозь листву старого дуба и упал прямо на Гермиону. Он зажег ее волосы, превратив их в огненный ореол, и высветил каждую, каждую крошечную деталь ее лица. Беллатрикс замерла. Она видела эти веснушки тысячу раз – рассыпанные по переносице и щекам золотисто-коричневые искорки, карта созвездий, которую она знала наизусть. Но сейчас, в этом волшебном, умирающем свете, они выглядели иначе. Не просто милыми пятнышками. Они были как следы рассыпанной корицы, как пыльца с крыльев феи, как самые настоящие звезды, пойманные и навеки вписанные в кожу. Они делали ее лицо живым, одухотворенным, бесконечно дорогим и бесконечно далеким, как картина в музее, которую можно видеть, но к которой нельзя прикоснуться. Что-то в груди у Беллатрикс сжалось – тугой, болезненный комок из восторга, нежности и какой-то щемящей, невыносимой тоски. Она не могла этого вынести. Не могла вынести, что этот миг вот-вот исчезнет, растворится в наступающих сумерках, и станет просто воспоминанием. Она зажмурилась. Не физически, а внутренне, собрав всю свою волю, всю накопленную за двенадцать лет мощь, которая бушевала в ней с самого рождения. И мир застыл. Звук – смех Гермионы, щебет птиц, отдаленный лай собаки – оборвался, как перерезанная струна. Воздух стал густым и вязким, как мед. Свет солнца застыл в неподвижных лужах между травинками. Бабочка, пролетавшая мимо, превратилась в расписную брошь, пришпиленную к незримому бархату неба. Беллатрикс открыла глаза. Она стояла одна в ошеломляющей, оглушительной тишине остановившегося времени. Ее собственное дыхание казалось ей грубым и неуместным. Она сделала шаг. Потом еще один. Трава хрустела под ее ногами с неестественной громкостью. Она подошла к Гермионе. Та замерла в полуобороте, ее улыбка была остановлена на самом пике – беззвучный, счастливый оскал, обнажавший ровные зубы. Глаза, обычно такие живые и умные, были широко распахнуты. Карие, с золотистыми искорками-вкраплениями, которые сейчас, в застывшем свете, казались жидким янтарем. Беллатрикс медленно подняла руку. Она боялась, что от ее прикосновения все рухнет, что магия лопнет, как мыльный пузырь. Но нет. Ее пальцы коснулись непослушной пряди волос, выбившейся из хвоста. Они были такими, какими она и представляла – мягкими, упругими, живыми, даже будучи застывшими. Затем она кончиками пальцев провела по щеке Гермионы, по той самой россыпи веснушек. Кожа была теплой от солнца и бега, бархатистой. Она ничего не говорила. Какие могут быть слова в этом украденном собственной силой святилище? Слова были бы кощунством. Они бы разрушили хрупкое совершенство момента. Она просто смотрела. Впитывала каждую деталь, как бумага впитывает чернила. Смотрела на изгиб бровей, на тень от длинных ресниц, легшую на скулы, на безмятежную, застывшую радость на лице девушки. Она изучала карту ее лица, эту знакомую и внезапно такую новую территорию, желая сохранить этот образ в себе навсегда – не фотографию, не воспоминание, а вот это живое, хоть и остановленное, мгновение. Это была не магия в том смысле, в каком ее понимали в ее семье, не сила для подчинения или разрушения. Это была магия тишины. Магия созерцания. Магия любви, такой странной, пугающей и всепоглощающей, что выразить ее можно было только украв у мира несколько лишних секунд, чтобы просто по-настоящему увидеть того, кто стал для тебя целой вселенной. Она так и не произнесла ни слова. Она просто стояла, дышала одним воздухом с застывшим смехом Гермионы, и чувствовала, как ее сердце бьется в унисон с остановившимся временем – громко, тревожно и безнадежно. Беллатрикс последний раз провела взглядом по знакомым чертам, по этим золотым веснушкам, пытаясь впитать, впечатать в память каждую мельчайшую деталь. Потом медленно, будто против воли, щелкнула пальцами, отпуская этот момент из своих объятий. Звук обрушился на нее с оглушительной силой – внезапный, болезненный. Смех Гермионы, который она оборвала, теперь прозвучал громко и резко, но… Он оборвался на полуслове. Гермиона замолкла так же внезапно, как и мир до этого. Ее голова повернулась к Беллатрикс, и ее взгляд был не таким, как всегда. Он был не рассеянным, не плавно возвращающимся к реальности. Он был острым, сфокусированным, будто она что-то поймала краем глаза, какой-то сбой в матрице бытия. Ее карие глаза, только что сиявшие смехом, теперь сузились на долю секунды, изучая лицо Беллатрикс с непривычной, пронзительной серьезностью. По спине Беллатрикс пробежал ледяной ручеек мурашек. Сердце, только что замершее в благоговении, теперь упало куда-то в пустоту, в живот, и забилось там частыми, паническими ударами. Холодный пот выступил у нее на ладонях. Она знает. Мысль пронзила ее, острая и безжалостная, как лезвие. Она видела. Чувствует. Она знает, что я… что я остановила время. Что я прикасалась к ней, как вор, как… Внутри все сжалось в тугой, испуганный комок. Она видела, как взгляд Гермионы скользнул по ее лицу, будто ища разгадку, и она почувствовала себя абсолютно нагой, выставленной на всеобщее обозрение со всеми своими темными, запретными тайнами. Секунда растянулась в вечность, наполненную гулом страха и предчувствием неминуемого краха. Но потом, словно кто-то переключил кадр – странное выражение на лице Гермионы растаяло. Ее черты смягчились, губы тронула обычная, добрая, ничего не подозревающая улыбка. — Белла? А ты чего притихла? — голос ее прозвучал нормально, ровно, без тени подозрения. — С тобой все в порядке? Волна облегчения, накатившая на Беллатрикс, была такой сильной, что у нее на мгновение потемнело в глазах. Она едва не пошатнулась. Это было головокружительное падение с высоты ужаса обратно в безопасную реальность. — Да так, ничего, — ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. Она сделала легкий, отмахивающийся жест рукой, будто сгоняя назойливую мошку, а на самом деле – отгоняя призрак собственной паники. — Просто… устала, наверное. От беготни. Гермиона посмотрела на нее с легкой долей сомнения, но, казалось, приняла этот ответ. Сумерки сгущались, окрашивая сад в сиреневые тона. — Ладно… — Гермиона потянулась. — Тогда я пойду. Завтра увидимся? — Увидимся, — выдавила из себя Беллатрикс, все еще чувствуя, как дрожь предательски бегает по ее рукам. Она стояла и смотрела, как фигура Гермионы растворяется в сгущающихся сумерках, скрывается за дверью ее дома. Только когда дверь закрылась, Беллатрикс позволила себе выдохнуть. Она повернулась и медленно побрела к своему дому, к темному, молчаливому фасаду, который вдруг показался ей не убежищем, а тюрьмой. Она обняла себя за плечи, пытаясь согреться, но внутри нее все еще бушевал ледяной шторм. Она украла мгновение, но едва не заплатила за это самой страшной ценой – потерей того, кто был для нее дороже любой магии. И теперь она понимала, что играет с огнем, который может опалить не только ее, но и ту, ради кого она и затевала эту опасную, прекрасную игру.