Дом напротив

Беллатрикс завороженно смотрела, и ее губы сами собой приоткрылись в беззвучном восторженном вздохе. Этот звук, тихий и прерывистый, казалось, разбудил в Гермионе что-то игривое и властное одновременно. Она мягко опустилась на край кровати рядом с ней, и ее теплая ладонь легла на рот Беллатрикс, мягко прикрывая его. В ее карих глазах плясали озорные искорки, она явно наслаждалась тем эффектом, который производила, той властью, что давала ей эта внезапная нагота и обрушившаяся на Беллатрикс волна желания. — Тише, — прошептала Гермиона, и ее голос был низким и бархатистым, обещающим нечто большее. Не убирая руки, она другой рукой коснулась плеча Беллатрикс, заставив ее сесть. Пальцы Гермионы скользнули по мокрой ткани блузки, найдя пуговицы. Она расстегивала их медленно, один за другим. Беллатрикс сидела неподвижно, подчиняясь, ее взгляд был прикован к лицу Гермионы, к ее губам, к сосредоточенному выражению в ее глазах. Мокрая блузка соскользнула с ее плеч, упав на пол рядом с платьем. Затем последовала юбка. Каждое прикосновение Гермионы обжигало кожу, оставляя за собой след из мурашек. И вот Беллатрикс осталась сидеть на кровати, дрожа от прохлады и переполняющих ее чувств, лишь в одном изящном черном нижнем белье, которое внезапно показалось ей до смешного хрупкой преградой. Она чувствовала себя обнаженной не только физически. Были сброшены все маски, вся броня, вся ее холодная неприступность. Перед Гермионой теперь была просто она – уязвимая, жаждущая и бесконечно прекрасная в этой своей новой, хрупкой правде. Воздух в комнате казался густым и сладким, а расстояние между их телами – мучительно маленьким и в то же время бесконечно большим. Гермиона плавно переместилась, усаживаясь сверху, охватив бедрами талию Беллатрикс. Ее кожа была прохладной и влажной от невысохшего дождя, и первый миг соприкосновения вызвал у Беллатрикс легкую дрожь. Но почти мгновенно там, где их тела встретились, вспыхнул жар, разливающийся по жилам жидким огнем. Он сжигал последние следы прохлады, дождя и всяких мыслей, оставляя лишь одно – острое желание. Гермиона обвила руками ее шею, пальцы вплелись в темные волосы у затылка. Она не стала сразу целовать ее в губы. Вместо этого ее губы начали медленное путешествие по лицу Беллатрикс. Она коснулась губами ее брови, легкое, едва заметное прикосновение, заставившее Беллатрикс вздрогнуть. Затем ее губы скользнули к виску, оставляя за собой горячий, невидимый след. Она целовала ее острые, высокие скулы – сначала одну, потом другую, и в этих поцелуях была не только страсть, но и какая-то бесконечная нежность, словно она заново открывала для себя каждую черту, каждую линию, которую так долго хранила в памяти. Беллатрикс закрыла глаза, полностью отдаваясь этому ощущению. Ее собственные руки скользили вверх по бедрам Гермионы, чувствуя под пальцами упругие, гладкие мышцы. Она нежно поглаживала их большими пальцами, рисуя медленные, гипнотические круги, ощущая, как кожа под ее прикосновениями покрывается мурашками. Ее собственное дыхание сбивалось, сливаясь с учащенным дыханием Гермионы в единый, прерывистый ритм. В комнате не было слышно ничего, кроме этого дыхания и оглушительного гула крови в ушах. Это была тихая, прекрасная буря, и Беллатрикс была готова утонуть в ней без остатка. Гермиона прикусила ее нижнюю губу – не больно, но достаточно ощутимо, чтобы вызвать короткий, резкий выдох. И с губ Беллатрикс сорвался – низкий, хриплый стон, звук, рожденный где-то в самой глубине, там, где не было места ни контролю, ни сомнениям. Этот звук, казалось, развязал ей руки. Ее пальцы, до этого нежно поглаживавшие, впились в упругие бедра Гермионы, прижимая ее еще ближе, стирая последние миллиметры между ними. Инстинктивно, подчиняясь внутреннему зову, Беллатрикс наклонилась к обнаженной шее девушки и укусила. Не сильно, но достаточно, чтобы пометить, заявить о своем праве. Гермиона резко выдохнула, ее тело выгнулось, и из ее губ вырвалось короткое, змеиное шипение — не протест, а чистейшее удовольствие от этой внезапной, животной агрессии. Беллатрикс смягчилась. Ее язык, горячий и влажный, скользнул по месту укуса, сглаживая боль, лаская чувствительную кожу. Этот жест – сочетание доминирования и заботы, заставил Гермиону содрогнуться еще сильнее. Ее пальцы впились в плечи Беллатрикс, цепляясь за них, как за якорь. Но Беллатрикс не останавливалась. Ее губы, нежные и исследующие, продолжили свой путь вниз по шее Гермионы. Она оставляла за собой след из горячих, влажных поцелуев, двигаясь к ключице, к дрожащему основанию горла. Она медленно спускалась все ниже, к поднимающейся и опускающейся груди Гермионы, на которую падал лунный свет, делая кожу мерцающей, как перламутр. Воздух вокруг них трепетал от напряжения, от предвкушения того, что должно было случиться, когда ее губы наконец достигнут этой заострившейся, невероятно желанной вершины. Беллатрикс медленно приблизилась к ее груди. Ее горячее дыхание обожгло кожу, прежде чем губы, наконец, сомкнулись вокруг одного из заострившихся, темно-розовых сосков. Сначала это было нежное, робкое прикосновение, но затем, услышав сдавленный вздох над головой, она усилила нажим. Она посасывала его, то нежно и ласково, то с внезапной, жадной силой, заставляя мышцы на животе Гермионы судорожно сжиматься. Соски Гермионы были невероятно чувствительными, и каждое прикосновение языка Беллатрикс, каждое легкое посасывание отзывалось в ней раскатом грома, громче того, что бушевал за окном. С ее губ срывались тихие, прерывистые стоны, которые она тщетно пыталась подавить, закусывая губу. Ее пальцы впились в простыни, сжимая их до побеления костяшек, а затем перебрались в темные волосы Беллатрикс, не то пытаясь оттянуть ее, не то притянуть еще ближе, полностью потерявшись в водовороте ощущений. И словно в унисон их страсти, за окном разыгралась настоящая буря. Небо раскололось ослепительной трещиной молнии, на мгновение озарив комнату призрачным синим светом и застывшие в экстазе фигуры на кровати. Вслед за молнией, грохот грома прокатился по небу, заглушая ее стоны, но не в силах заглушить оглушительный гул крови в их ушах. Дождь, сменивший летнюю морось, с новой силой обрушился на крышу и стекла, его яростный стук стал саундтреком к их стремительному, неистовому танцу. Они были двумя центрами бури – одна бушевала снаружи, другая, куда более мощная и всепоглощающая, бушевала внутри них, в пылающем пространстве между их телами. И в эти мгновения, под аккомпанемент грома и свист ветра, вселенная, казалось, состояла лишь из этого – из жара кожи, вкуса соли на губах, переплетенных конечностей и взрывающей разум близости, которая стирала границы между болью и наслаждением, между прошлым и настоящим. Власть снова переменилась, плавно и естественно, как прилив. Гермиона, все еще дыша тяжело и часто, мягко перевернула Беллатрикс, укладывая ее на спину среди смятых простыней. Ее пальцы, уже не дрожащие, а уверенные и ловкие, нашли застежку на ее спине. Легкий щелчок и последний барьер, изящный кружевной лифчик, расстегнулся и был отброшен в сумрак комнаты. И тогда Гермиона замерла. Она откинулась назад, сидя между ее бедер, и просто смотрела. Ее взгляд, тяжелый и восхищенный, скользил по обнаженному телу Беллатрикс, выхватывая из полумрака, освещенные вспышками молний, аккуратную грудь, тонкую талию, изгиб бедер. Это была не просто плоть, это была карта, которую она мечтала прочесть всю свою жизнь. — Ты так прекрасна, — выдохнула она, и ее голос был низким и хриплым от желания. Наклонившись, она припала губами к ее груди. Но теперь ее прикосновения были другими, не яростными и требовательными, а исследующими и медленными. Она нежно покусывала ее набухшие чувствительные соски, то усиливая нажим, то смягчая его до едва заметного трепетания губами. Беллатрикс извивалась под ней, ее пальцы впивались в одеяло, а из губ вырывались тихие, сдавленные стоны. Каждое прикосновение Гермионы было подобно удару молнии – ослепительному, прожигающему нервные окончания и заставляющему все ее существо пылать. Затем Гермиона начала свой медленный, неумолимый путь вниз. Ее губы, горячие и влажные, прокладывали дорожку из поцелуев по ее горячей коже. Она целовала ее грудь, плоский, напряженный живот, заставляя мышцы под ним судорожно вздрагивать. Каждый поцелуй, каждое движение было разжиганием огня, который уже пылал внизу живота Беллатрикс. И когда ее губы приблизились к той самой линии, где начиналась тень между ее бедер, из груди Беллатрикс вырвался долгий, срывающийся стон – звук чистейшего, нетерпеливого предвкушения и мольбы. В этом звуке не осталось ни гордости, ни силы, лишь обнаженная, трепещущая потребность, которую только Гермиона могла утолить. Гермиона ухмыльнулась, и в ее взгляде вспыхнула та самая дерзкая искорка, что сводила Беллатрикс с ума еще в детстве. Она знала. Знала, какая власть у нее сейчас в руках, и намеренно растягивала каждый миг, наслаждаясь дрожью, пробегавшей по телу под ней. Ее пальцы скользнули к тонким кружевным бретелям на бедрах Беллатрикс. Она не стала стаскивать их одним резким движением. Нет. Она делала это мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя прохладному воздуху комнаты ласкать обнажающуюся кожу, заставляя каждую клеточку Беллатрикс трепетать в предвкушении. И вот последняя преграда упала на пол, и Беллатрикс осталась абсолютно нагой – прекрасная, уязвимая и вся пылающая от смущения и желания. Гермиона откинулась назад, чтобы полюбоваться своей работой, и ее взгляд, тяжелый и восхищенный, был будто осязаемым прикосновением. Затем она снова наклонилась, но не туда, куда отчаянно жаждала Беллатрикс. Вместо этого ее губы, обжигающе горячие, прикоснулись к внутренней стороне ее бедра, всего в паре дюймов от цели. Беллатрикс вздрогнула, как от удара током, и тихий стон вырвался из ее сжатых губ. Гермиона повторила то же самое с другой стороны, целуя нежную кожу, оставляя на ней невидимые метки своего владения. Каждое прикосновение было одновременно блаженством и пыткой. Она дразнила ее, водя круги вокруг самого чувствительного места, лаская кожу губами и кончиком языка, но не давая того, в чем ее тело отчаянно нуждалось. Беллатрикс извивалась на простынях, ее бедра непроизвольно приподнимались, безмолвно умоляя о контакте. Ее пальцы впились в волосы Гермионы, но не тянули ее, а просто цеплялись за них, как за якорь в этом море сладкой, невыносимой агонии. Она сходила с ума. Каждое нервное окончание было натянуто струной, каждый мускул напряжен до предела. И все, что она могла сделать, это лежать и позволять Гермионе сжигать ее дотла этим медленным, методичным, совершенно беспощадным покорением. Но и Гермиона не могла долго выдерживать это напряжение. Вид Беллатрикс, полностью отдавшейся, трепещущей и залитой румянцем от желания, был для нее слишком сильным искушением. Ее собственная плоть горела, и терпение лопнуло. С тихим, торжествующим вздохом она прекратила свои дразнящие ласки. Ее голова опустилась ниже, и в следующее мгновение Беллатрикс почувствовала нечто, от чего все ее тело вздрогнуло и выгнулось, отрываясь от матраса. Язык. Горячий, влажный и невероятно нежный. Одно долгое, плавное, исследующее движение, прямо по самому центру ее жажды, сквозь уже обильную влагу, что была красноречивее любых слов. Из губ Беллатрикс вырвался не стон, а нечто среднее между рыданием и облегченным выдохом – долгий, срывающийся, полный чистого, ничем не сдерживаемого удовольствия. Это был звук, который она сама от себя не ожидала, звук полной капитуляции тела и духа. Ее тело, и без того напряженное до предела, содрогнулось новой, более мощной волной. Кожа, уже чувствительная к малейшему дуновению, мгновенно покрылась мурашками, и каждая крошечная мушка застыла, будто завороженная этим взрывом новых, незнакомых ощущений. Внутри все сжалось, а затем распалось на миллионы сверкающих частиц, каждая из которых пела от прикосновения Гермионы. Это было не просто физическое ощущение, это было землетрясение, перекраивавшее всю ее вселенную вокруг одного-единственного эпицентра – точки, где ее плоть встречалась с губами и языком той, кого она любила. Гермиона делала это впервые. В ее движениях не было отточенной техники, лишь чистое, нефильтрованное желание – дарить удовольствие, познавать, принадлежать. Но то, чего ей недоставало в опыте, с лихвой компенсировалось инстинктом и безграничным вниманием к той, что лежала под ней. Она начала медленно и неуверенно. Ее язык, мягкий и настойчивый, скользил по нежной, трепетной коже, изучая ее текстуру, ее отклик. Она прислушивалась к каждому прерывистому вздоху Беллатрикс, к каждому вздрагиванию ее бедер, к тому, как ее пальцы то сжимали простыни, то расслаблялись в ее волосах. Она читала ее тело, как самую важную в мире книгу, ища те страницы, от которых дыхание Беллатрикс сбивалось, а в горле рождались тихие стоны. И затем, обретя уверенность, она ускорилась. Ее движения стали более целеустремленными, ритмичными. Она нашла тот чувствительный узелок напряжения, который заставлял Беллатрикс выгибаться, словно от удара током, и сосредоточилась на нем, лаская его кончиком языка – то кругами, то быстрыми, короткими движениями. Тело Беллатрикс вздрагивало в такт этим прикосновениям, как струна, которую дергали все сильнее и сильнее. Дрожь, сперва легкая, как предрассветный ветерок, теперь прокатывалась по ней настоящими конвульсиями. Мурашки бежали по коже, смешиваясь с каплями пота, выступившими на спине и груди. Она была полной противоположностью той холодной, контролирующей себя волшебницы – теперь она была стихией, бушующей под искусными ладонями Гермионы, готовая вот-вот перейти ту грань, за которой теряется всякое понимание где ты и кто ты, оставаясь лишь чистое, ослепляющее чувство. Пока ее язык неумолимо работал, выстраивая из нервных импульсов ослепительную симфонию, руки Гермионы блуждали по телу Беллатрикс. Ее пальцы скользили по влажной коже живота, ощущая, как под ними вздымаются и опадают судорожные волны дыхания. Ладони обвили ее бедра, сжимая их, чувствуя, как напрягаются и дрожат мышцы. Каждое прикосновение было еще одной спичкой, подброшенной в костер, еще одним штрихом на картине всепоглощающего экстаза. Беллатрикс больше не могла этого выносить. Напряжение достигло своего пика, сконцентрировавшись в тугой, раскаленной точке там, где был сосредоточен весь ее мир. Ее тело задрожало, как стрелка сейсмографа перед извержением вулкана. Ее пальцы, вцепившиеся в волосы Гермионы, судорожно притянули ее сильнее, безмолвно умоляя не останавливаться, довести до конца, разорвать эту последнюю, невыносимую грань. И Гермиона поняла. Ее движения стали еще более настойчивыми, точными, безжалостными в своей эффективности. И тогда это случилось. Беллатрикс вздрогнула, и не просто вздрогнула, а будто разбилась на тысячи сверкающих осколков. Ее тело выгнулось в немой, прекрасной агонии, на мгновение застыв в напряжении каждой мышцы, а затем обрушилось на простыни, безвольное и потрясенное. Глухой, срывающийся стон вырвался из ее губ, но его поглотил оглушительный грохот грома за окном, словно сама природа скрывала свидетельство этого интимного катаклизма. Сотрясающая ее волна оргазма прокатилась изнутри наружу, смывая все мысли, все страхи, все прошлое, оставляя после себя лишь ослепительную пустоту и медленно разливающееся по жилам блаженное спокойствие. Гермиона медленно поднялась, ее губы, покрытые влажным блеском, приоткрылись в торжествующей, нежной ухмылке. Она облизнула их, словно снова пробуя на вкус эссенцию самой Беллатрикс, и беззвучно опустилась рядом на подушку, наблюдая, как грудь ее возлюбленной быстро вздымается, пытаясь поймать воздух. Беллатрикс лежала с закрытыми глазами, все еще отдаваясь отголоскам потрясения, но постепенно сознание возвращалось к ней, наполняясь новым, острым голодом. Не открывая глаз, она протянула руку, нащупала затылок Гермионы и властно притянула ее к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был совсем иным. Не робким, не нежным, а влажным, шумным и откровенно пошлым. Беллатрикс вновь обрела свою силу, свою жажду обладания, и теперь вела снова она. Она жадно исследовала вкус собственного удовлетворения на губах Гермионы, смешанный с ее уникальным ароматом. Этот откровенный поцелуй вызвал новую, мгновенную волну возбуждения, заставив Гермиону тихо застонать прямо в ее рот. Одной рукой Беллатрикс крепко прижимала Гермиону к себе, не позволяя ей отдалиться ни на миллиметр, словно боясь, что та растворится. Ладонь другой ее руки скользнула вверх и нежно, но уверенно сомкнулась вокруг упругой груди Гермионы. Ее пальцы сжимали мягкую плоть, большой палец скользнул по затвердевшему соску, вызывая новую дрожь и заставляя спину Гермионы выгибаться в ее объятиях. В этом прикосновении была не только страсть, но и благодарность, и безмолвное обещание, что ее очередь отплатить той же монетой еще впереди. Беллатрикс не отпускала ее губы, продолжая выхватывать из них воздух, смешанный со вкусом собственного экстаза. Ее поцелуй был влажным, требовательным и диким. И пока ее язык вел этот немой диалог, ее рука, скользнула вниз по дрожащему животу Гермионы. Пальцы Беллатрикс нащупали тонкую, уже промокшую насквозь ткань трусиков. Даже через этот барьер она ощутила исходящий оттуда жар и ту густую, липкую влагу, что была безмолвным криком о желании. Она не стала стаскивать их, не стала искать быстрого пути. Вместо этого она прижала ладонь всей площадью к тому горячему, пульсирующему центру, создавая сокрушительное, но все еще недостаточное давление. Реакция была мгновенной и оглушительной. Все тело Гермионы выгнулось в мощной, непроизвольной дуге, ее собственный стон был поглощен поцелуем Беллатрикс. Ее бедра, до этого слегка сомкнутые в последнем призрачном стыде, инстинктивно раздвинулись шире, умоляя о более глубоком прикосновении. Она была готова. Более чем готова. И Беллатрикс, чувствуя, как под ее ладонью трепещет вся вселенная этой девушки, знала, что больше ждать не будет. Беллатрикс не стала медлить. Ее большой палец, уже не сквозь ткань, а прямо по обжигающе горячей коже, нашел тот самый напряженный, невероятно чувствительный бугорок. Она слегка надавила и начала водить по нему медленными, гипнотическими кругами, то усиливая, то ослабляя нажим, изучая каждую реакцию, каждое микродвижение тела под ней. Ответ был яростным и незамедлительным. С губ Гермионы сорвался не стон, а низкий, хриплый рык, звук нетерпеливого желания. Ее бедра дернулись, и ее собственные руки, дрожащие и поспешные, рванули вниз, к последней преграде. Она сама, с отчаянной силой, стянула с себя промокшие трусики и отшвырнула их прочь. Беллатрикс не смогла сдержать короткую, довольную усмешку. Этот порыв, эта потеря всякого контроля со стороны всегда собранной Гермионы, был для нее лучшим признанием ее власти, ее умения доводить до края. И тогда ее пальцы коснулись обнаженной, трепещущей плоти. Кожа была не просто влажной, она была горячей и скользкой от ее возбуждения, и от этого прикосновения сама Беллатрикс тихо простонала, чувствуя, как в ее собственном низу живота завязывается новый тугой узелок желания. Она не стала торопиться. Ее указательный палец мягко скользнул ниже, к самому входу. Она чувствовала, как все тело Гермионы замерло в напряженном, болезненном ожидании. И тогда, глядя прямо в ее широкие, полные доверия и страха глаза, Беллатрикс медленно, сантиметр за сантиметром, вошла в нее одним пальцем. Внутри было невыносимо жарко, невероятно тесно и так влажно, что ее палец скользил без малейшего сопротивления. Ощущение этой пульсирующей, обжигающей плоти, принявшей ее, было настолько интенсивным, что у нее потемнело в глазах. Это была не просто физическая близость. Это было слияние. И оно только начиналось. Беллатрикс не спешила. Она давала телу Гермионы привыкнуть к вторжению, к новому, непривычному ощущению наполненности. Ее палец двигался внутри медленно, лениво, растягивая упругие стенки, прислушиваясь к каждому прерывистому вздоху, к каждому судорожному сжатию мышц вокруг нее. Она чувствовала, как начальное напряжение в бедрах Гермионы постепенно сменяется новой, более глубокой дрожью – дрожью нарастающего, всепоглощающего желания. И лишь тогда, когда ее собственный палец скользил уже совершенно свободно, а дыхание Гермионы стало частым и поверхностным, Беллатрикс добавила второй. Медленно, осторожно, но неумолимо, раздвигая горячую, влажную плоть, заполняя ее еще больше. Гермиона резко откинула голову на подушку, и из ее груди вырвался долгий, сдавленный стон – звук, в котором смешались и боль от растяжения, и облегчение, и нетерпеливая жажда большего. Ее руки, до этого вцепившиеся в простыни, обвили плечи Беллатрикс, притягивая ее ближе, крепче, вжимая свое тело в ее тело в немой мольбе не останавливаться. Ее губы нашли шею Беллатрикс, и она простонала прямо в ее кожу, горячее, влажное дыхание смешалось с биением пульса под тонкой кожей. И Беллатрикс, ведомая этим безмолвным призывом, подчинилась. Ее пальцы внутри Гермионы начали двигаться быстрее и увереннее. Она нашла свой ритм – глубокий и настойчивый. Каждое движение было ответом на стоны в своей шее, на судорожные объятия, на то, как бедра Гермионы начали сами двигаться ей навстречу, в такт этому новому, стремительному танцу, что вела внутри нее Беллатрикс. Она вела ее к краю, и Гермиона, вся отдавшаяся, уже была готова кончить. И тогда это случилось. Не плавно, не волной, а внезапным, ослепительным взрывом. Гермиона кончила – громко, без стыда и сдержанности. Ее стон, сорвавшийся с самых глубин ее существа, был похож на звук рвущейся ткани реальности. Ее тело не просто затряслось – его будто вывернуло наизнанку мощной судорогой наслаждения. Оно выгнулось, застыло в немом стоне на несколько бесконечных секунд, а затем рухнуло на простыни, безвольное и полностью опустошенное. Они лежали рядом, и воздух в комнате гудел от эха их страсти. Единственным звуком было их тяжелое, сбивчивое дыхание, постепенно выравнивающееся и замедляющееся. Никаких слов. Они не были нужны. Весь мир сузился до пространства этой кровати, до тепла их тел, до запаха кожи, пота и секса. Беллатрикс повернула голову на подушке. Гермиона сделала то же самое. Их взгляды встретились, и в них не было ни капли стыда или неловкости. Лишь тихое, бездонное счастье. Они молча изучали друг друга, словно видя впервые. Беллатрикс вглядывалась в каждую веснушку на скулах Гермионы, в растрепанные пряди волос, прилипшие ко лбу, в сияние ее карих глаз, теперь мягких и умиротворенных. Она видела отражение собственного изумления, собственного потрясения от того, что произошло. Они лежали, просто глядя друг на друга, и в этой тишине было больше близости, чем в самых страстных поцелуях. Это был момент чистого, ничем не омраченного бытия – двух душ, нашедших друг друга после долгой разлуки и наконец-то обретших покой в объятиях друг друга. Снаружи все еще лил дождь, но здесь, в комнате, царила полная тишина, нарушаемая лишь биением их сердец, которые, наконец, бились в унисон. — Ты моя первая… — тихо выдохнула Беллатрикс, и эти слова повисли в воздухе, хрупкие и значимые, как рассекреченная государственная тайна ее души. Гермиона повернулась к ней, и в ее карих глазах, еще затуманенных наслаждением, вспыхнула такая бездонная нежность, что Беллатрикс почувствовала, как в груди что-то сжимается. Она мягко провела пальцами по щеке Беллатрикс, смахивая слезинку. — И ты – моя первая девушка, — ответила Гермиона, и ее голос был тихим, но абсолютно ясным. В этих словах не было сомнения, лишь констатация важного факта. — Первая и единственная. Беллатрикс закрыла глаза, прижимаясь щекой к ее ладони, впитывая это признание каждой клеткой. Потом она снова открыла их, и ее взгляд, темный и серьезный, впился в Гермиону. — Я никогда ничего ни к кому не чувствовала, кроме тебя, — прошептала она, и ее губы, теплые и мягкие, коснулись ладони Гермионы. — Никогда. Казалось, мое сердце просто ждало, когда ты появишься, чтобы снова начать биться. Все эти годы… в моих мыслях была только ты. Всегда только ты. В этих словах была вся ее боль одиночества, вся ярость от несправедливости и вся ликующая радость от того, что этот долгий, мучительный путь привел ее именно сюда – в эту постель, в эти объятия, к этой правде, которая была прекраснее любой магии.