Тихий знак

Дверь душа захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, с плитки посыпется затирка. Ичиро стоял под ледяными струями, вцепившись пальцами в кафель. Его трясло. Не от холода, а от ярости. Глухой и бессильной ярости, что разрывала его изнутри. «Бездарность». «Позор». «Почему ты не можешь быть как он?» Слова отца звенели в ушах громче, чем любой свисток. Он ударил кулаком по стене, боль резко и чисто пронзила костяшки, и на миг стало легче. Еще один удар. И еще... Он не слышал, как открылась дверь. Не видел, как в парную дымку вошла тень. Но почувствовал, что он не один. Ичиро резко обернулся, готовый сорвать гнев на любом, кто посмел его потревожить. В проеме стоял Натаниэль. Безупречный, как всегда, в темных тренировочных шортах и футболке. На его лице не было ни насмешки, ни любопытства. Лишь привычная маска безразличия. — Убирайся, — прошипел Ичиро, его голос сорвался на хрип. Натаниэль не ушел, а наоборот шагнул внутрь, медленно закрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по побелевшим костяшкам Ичиро, смешанной с парой капель крови, по его лицу, искаженному гримасой гнева. — Рико ушел, — сказал Натаниэль. — Поздравляю! Иди и получи свою награду за идеальную игру, — Ичиро фыркнул и снова повернулся к стене, спиной к нему. Он ненавидел его больше всего в такие моменты. Эта невозмутимость. Это превосходство. Он ждал, что Натаниэль уйдет. Ждал колкости или хотя бы чего-то еще, но услышал лишь тихие шаги. И через мгновение почувствовал легкое прикосновение к своим напряженным плечам. Ичиро вздрогнул, как от удара током, и обернулся. Натаниэль стоял в сантиметре от него. Вода медлено стекала с кончиков волос Ичиро на его футболку, оставляя темные пятна. Натаниэль не отстранился, его руки медленно поднялись и легли на зажатые плечи Ичиро. Пальцы, холодные от воздуха в раздевалке, впились в напряженные мышцы. — Довольно, — тихо сказал Натаниэль. Это не был приказ. Это была констатация. Ичиро замер. Его ярость, еще секунду назад такая всепоглощающая, вдруг уперлась в эту непробиваемую стену спокойствия и начала отступать, оставляя после себя лишь пустую, оглушительную усталость. Он позволил голове упасть вперед, на мокрое плечо Натаниэля. Позволил тому держать его, пока его собственное тело предательски перестало дрожать. Они не двигались, стоя под шипением воды и их собственным неровным дыханием. Они стояли так, может, минуту, а может, пять. Для Ичиро время потеряло смысл. Была только тяжесть век, тепло другого тела сквозь мокрую ткань и руки Натаниэля на его спине. Руки, которые не обнимали, а просто держали, будто якорь в бушующем море. Первым пошевелился Натаниэль. Он не оттолкнул Ичиро, а просто ослабил хватку и шагнул назад. Его лицо было все так же нечитаемо, но в глазах, таких синих и холодных, Ичиро уловил что-то непонятное. Не жалость, а скорее понимание. — Твое запястье... — сказал Натаниэль, кивнув на окровавленные костяшки. — Само заживет, — отмахнулся Ичиро. Натаниэль не настаивал. Он протянул руку к полке, где лежали чистые полотенца, взял одно и протянул Ичиро. — Ты позволил ему вывести себя из игры, — констатировал Натаниэль, пока Ичиро вытирал лицо. — Не только сегодня, ты делаешь это всегда. — А что мне делать? — голос Ичиро все еще звучал хрипло, но уже без злости, лишь усталость. — Улыбаться и благодарить? — съязвил он. — Нет, — Натаниэль скрестил руки на груди. — Можно это использовать. Каждую насмешку. Каждое слово. Можно превращать их в топливо. Он хочет, чтобы ты сломался, не дай ему этого удовольствия. Ичиро смотрел на него, на этого человека-крепость, и вдруг осознал, что за стенами, возможно, бушевала такая же буря. Просто Натаниэль научился не показывать ее, а направлять ее внутрь, превращая в лед и сталь. — Это то, что используешь ты? — тихо спросил Ичиро. Уголок губ Натаниэля дрогнул, показывая небольшую ухмылку. — Это то, что помогает выжить. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Ичиро, — позвал Натаниэль. Тот поднял на него взгляд. — Твоя подача в третьем сете была блестящей. Он никогда не признает этого. Но это на самом деле так. — бросил напоследок Натаниэль. Не дав ему ответить, он вышел, оставив Ичиро одного с чистым полотенцем, затихающей болью в руке и новым чувством, которое согревало его изнутри гораздо сильнее, чем любая горячая вода.