Конкурент с усами

За окном Сеула бушевал осенний ливень. Он не просто шумел — барабанил по стеклам и карнизам, превращая город в размытое полотно из света и воды. В квартире царила тихая, упорядоченная вселенная Мин Юнги. Тёплый свет торшера отбрасывал мягкие тени на стопки аккуратно расставленных дисков, клавиатуру и единственную чашку с остатками остывшего кофе на журнальном столике. Юнги, укутанный в мягкий кашемировый плед, с полузакрытыми глазами слушал новый бит, лениво отстукивая ритм пальцами по колену. Идиллию нарушил звук ключа, который никак не хотел поддаваться замку, а затем — глухой удар плечом о дверь. Юнги вздохнул, даже не открывая глаз. Только Тэхён мог возвращаться домой с такой драмой, будто снимался в немом кино. Дверь распахнулась, впустив порыв холодного, влажного воздуха и запах мокрого асфальта. Юнги наконец поднял взгляд — и замер. На пороге стоял Тэхён. Его обычно пышные волосы прилипли к лбу, пальто потемнело от воды, а в руках, прижатое к груди под мокрой курткой, он держал нечто маленькое, дрожащее и жалобно попискивающее. — Юнги-хён, — голос Тэхёна звучал виновато и чуть умоляюще. — Только не сердись. Юнги снял наушники и положил их на диван. Лицо его оставалось невозмутимым, но в уголках губ мелькнула опасная искорка. — Ким Тэхён, — произнёс он ровно, почти холодно. — Я вижу тебя. Вижу лужу, в которую ты превращаешь мою прихожую. И вижу… это. Что. Это? — Котёнок, — просто сказал Тэхён, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Он шагнул внутрь, оставляя за собой мокрые следы. — Я нашёл его под лавкой у метро. Он совсем один, промок до костей. Смотри. Он осторожно раздвинул полы куртки, и Юнги увидел крошечное существо. Настолько мокрое, что оно походило скорее на серого головастика с огромными, блестящими глазами-бусинами, чем на кота. Тело его мелко дрожало. — Прекрасно, — сухо констатировал Юнги. — Ты принёс в дом бездомное, мокрое и, скорее всего, блохастое животное. Ты вообще представляешь, сколько в нём микробов? — Сейчас он не особенно шерстяной, — парировал Тэхён, пытаясь улыбнуться, но зубы у него стучали от холода. — Он останется всего на одну ночь. Честно. Обогреем, высушим — и утром я всё решу. — «Решу»? — переспросил Юнги, устало потирая переносицу. — В твоём понимании это значит «оставить навсегда и надеяться, что я не замечу». Нет. Абсолютно нет. Но Тэхён уже снял промокшие кроссовки и босиком прошёл в гостиную. С него капало, но он стоял посреди комнаты, глядя на Юнги взглядом, в котором смешались мольба и надежда. И даже гранитное терпение Юнги дало трещину. — Хён, ну посмотри на него. Он же совсем крошечный, замёрз насмерть. Мы не можем его выгнать. Всего на одну ночь. Пожалуйста. Юнги тяжело вздохнул. Посмотрел на Тэхёна — мокрого, взъерошенного, но с горящими глазами. Потом — на жалкого котёнка. Проклятая мягкость этого человека сводила его с ума. — Хорошо, — сказал он наконец, будто через силу. — Но слушай внимательно, Ким Тэхён. Одна. Ночь. Он спит в коробке, в прихожей. Ни диванов, ни кресел, ни, упаси боже, спальни. Ясно? Тэхён просиял так, будто выиграл джекпот. — Понял! Спасибо, хён! Ты самый лучший! — Я не лучший, я идиот, — пробурчал Юнги, поднимаясь с дивана. — Ты — в душ, иначе сам свалишься с воспалением. А это существо — сюда. Он достал из шкафа старое, но мягкое банное полотенце и сунул его Тэхёну. — Аккуратно вытри его. Только не задуши. Я пока чайник поставлю. Когда Юнги ушёл на кухню, Тэхён опустился на колени и принялся осторожно промакивать дрожащего котёнка. Тот сначала пискнул, но тепло и мягкость ткани сделали своё дело — дрожь постепенно стихла. — Видишь? Никаких блох! — крикнул Тэхён на кухню. — Пока, — отозвался Юнги. — Они, как и ты, не сразу проявляются. Через несколько минут Юнги вернулся с двумя кружками горячего чая. Он поставил одну рядом с Тэхёном и, хмурясь, наблюдал, как из мокрого комка постепенно проявляется пушистый серый котёнок с белыми лапками и пятнышком на груди. Тот перестал дрожать и несмело ткнулся носом в палец Тэхёна. — Глупый, — пробормотал Юнги, но без тени раздражения. — Он говорит «спасибо», — улыбнулся Тэхён, грея руки о кружку. Пар поднимался над чаем, смягчая черты его лица. — Он ничего не говорит. Просто понял, что тут можно поживиться, — Юнги сделал глоток. — Что он ест? Надеюсь, не моё спокойствие? — Может, молоко? — Взрослым кошкам нельзя молоко. Ты хоть раз передачу про животных смотрел? — отрезал Юнги и снова ушёл на кухню. Вернулся с маленькой миской и кусочками варёной курицы. — Вот. Временное решение. Как и всё это. Тэхён посмотрел на него с такой тёплой благодарностью, что Юнги поспешно отвернулся, чтобы скрыть порозовевшие уши, и принялся вытирать лужу в прихожей. Котёнок, почуяв еду, неуверенно подошёл к миске и жадно принялся есть, тихо мурлыча. — Смотри! Он мурлычет! — радостно прошептал Тэхён. — У него просто заработало пищеварение, не надо приписывать этому философский смысл, — отозвался Юнги, но уголок его губ дрогнул. Когда котёнок наелся и устроился в коробке, застеленной старым свитером Юнги («Только потому, что он уже поношен!» — буркнул тот), в комнате воцарился покой. Однако стоило им потушить свет, как котёнок начал жалобно пищать. — Хён, может, разрешим ему на диван? Ненадолго? Он боится один, — осторожно предложил Тэхён. — Нет, — жёстко ответил Юнги. — Правила есть правила. Коробка. Тэхён вздохнул и ушёл чистить зубы, бросая грустные взгляды на коробку. Юнги выключил свет и последовал за ним. Прошёл час. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую только дождём за окном. Юнги никак не мог уснуть. Его мучило беспокойство — то ли за котёнка, то ли за мокрого идиота, который его принёс. В итоге он поднялся и пошёл проверить «временное решение». В полумраке гостиной он остановился. На диване спал Тэхён — утомлённый, растрёпанный, с рукой, свесившейся на пол. А на его груди, свернувшись крошечным клубком, мирно сопел котёнок. Мелкие бока ровно вздымались в такт дыханию Тэхёна. На его лице застыла тихая, безмятежная улыбка. Картина была такой трогательной, что у Юнги непроизвольно смягчилось выражение лица. Он тихо подошёл, поправил плед, сползший с Тэхёна, и накрыл обоих. Котёнок шевельнул ухом, но не проснулся. Юнги уже собирался уйти, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, пробормотал вполголоса: — И чтобы к утру ни одной шерстинки на моём диване. Это временное решение. Я предупредил. Но в его тоне звучало не ворчание, а что-то совсем другое — мягкое, почти домашнее. За окном дождь стих, оставив после себя только тишину и тепло, которое разливалось по квартире, густое и уютное, как сладкий чай. Прошла неделя. Семь долгих дней, за которые временное решение по имени Шугашик прочно — и, как казалось Юнги, нагло — вписалось в их быт. Имя, разумеется, придумал Тэхён. Юнги тогда фыркнул, что это «глупо и неоригинально», но возражать не стал. В глубине души он находил в этом какую-то странную поэзию — назвать это пушистое, наглое существо в честь него, человека, чья жизнь строилась на порядке и тишине. Тишины, стоит отметить, больше не было. — Шугашик-ааа, где же ты, наша маленькая моцарелла? — этот сладкий, сюсюкающий голос доносился из гостиной, сводя Юнги с ума. Он сидел в студии, в наушниках с шумоподавлением, но даже сквозь них прорывался идиотский лепет Тэхёна. Юнги пытался сосредоточиться на аранжировке, но ритм упрямо сбивался под дурацкое «моцарелла, моцарелла». «Прекрасно. Теперь у меня в голове вместо бита заело сырную метафору», — мрачно подумал он, удаляя только что записанную партию. Дверь в студию была приоткрыта, и Юнги краем глаза видел, что творилось снаружи. А творился настоящий цирк. Тэхён, стоя на коленях, с восторгом размахивал удочкой с перьями, а Шугашик — этот серый комок адреналина и когтей — носился по полу, стараясь поймать добычу. Маленькое тельце напрягалось, хвост дергался, а потом следовал стремительный прыжок. — Ой, какой же ты сильный! Какой ловкий! — восторгался Тэхён, словно наблюдал за олимпийским чемпионом. Юнги фыркнул. «Сильный… особенно в умении сбрасывать мои карандаши со стола. Настоящий атлет». Он снял наушники. Работать всё равно не получалось. Его взгляд упал на пушистый шарик, который теперь атаковал ногу Тэхёна, приняв её за очередную игрушку. Тэхён заливисто смеялся — искренне, беззаботно, и от этого у Юнги на мгновение сжалось сердце. Но он тут же отогнал это чувство. Вставая, Юнги «случайно» закатил под диван маленькую пищащую мышку, с которой Шугашик играл накануне. «Просто чтобы не валялась под ногами. Никакого другого смысла», — убедил он себя. На кухне царил привычный хаос. Утренняя кружка Юнги стояла не на месте — явный след кошачьих похождений. Он вздохнул, вернул её обратно и открыл холодильник за водой. Взгляд упал на почти пустой пакет с дорогим кормом, который он «случайно» купил три дня назад, проходя мимо зоомагазина. «Я не кормлю его. Еда просто сама падает в миску каждый вечер. Законы физики, ничего не поделаешь», — мысленно прокомментировал он, насыпая корм в чистую миску. Миску, которую он, конечно же, тоже купил «на всякий случай» и которая подозрительно гармонировала с цветом его кухонного фартука. Шугашик, учуяв запах, мигом забыл про Тэхёна и удочку. Он стрелой примчался на кухню, трясь о ноги Юнги с таким мурлыкающим энтузиазмом, что тот едва устоял. — Видишь? Он тебя благодарит! — радостно крикнул Тэхён, появившись в дверях с сияющими глазами. — Он благодарит миску с едой, — парировал Юнги, делая вид, что проверяет чайник. — У него в голове одни инстинкты: еда, сон и точить когти о мою колонку. — Неправда! Он очень умный, — возразил Тэхён, подхватывая котёнка. Тот тут же начал вылизывать ему подбородок. — Правда, Шугашик? Ты любишь папу Тэхёна? И, может, немножко папу Юнги тоже? Юнги почувствовал, как по шее разливается тепло. Он резко отвернулся, будто его внезапно заинтересовал счёт за электричество. — Не навешивай на меня чужих обязательств. И прекрати сюсюкать. Он не грудной младенец. — Но он же маленький! — Тэхён прижал котёнка к щеке. Тот мурлыкал, как маленький моторчик. — И смотри, как он тебя любит! В этот момент Шугашик, насытившись вниманием, спрыгнул с рук Тэхёна, грациозно забрался на спинку дивана и устроился прямо на подушке Юнги. На той самой подушке — с идеальной мягкостью и памятью формы. Юнги возмущённо ахнул. — Ты видишь?! Он снова на моей подушке! Он умывается на моей подушке! Это объявление войны. Тэхён только рассмеялся. — Он просто выбрал самое уютное место, которое пахнет тобой, хёнг. Это комплимент! — В восторге, — мёртвым голосом ответил Юнги. — Мой персональный комплимент оставляет на моей подушке шерсть. Вечером, когда Тэхён уснул перед телевизором, Юнги решил вернуть себе законную территорию. Он подошёл к дивану — на его месте, свернувшись клубочком, спал Шугашик. Юнги нахмурился. Собирался согнать захватчика, но… котёнок спал так спокойно, его крошечные бока ровно вздымались, а усы подрагивали во сне. Он выглядел уязвимым. — Чёрт возьми, — пробормотал Юнги. Вместо того чтобы прогнать котёнка, он осторожно поддел его ладонью и перенёс на колени Тэхёна, который тоже спал, уронив голову на подушку. «Пусть уж вдвоём там», — подумал Юнги с привычным сарказмом, за которым пряталась капля нежности. На подушке осталась вмятина и пара серых волосков. Юнги сел, провёл ладонью по наволочке — и вдруг почувствовал странное удовлетворение. Он посмотрел на Тэхёна и кота, спящих рядом. Тэхён обнимал Шугашика, притянув его к себе, и на его лице застыла та же детская, безмятежная улыбка, что и в первую ночь. И тут Юнги поймал себя на неожиданном чувстве — тонкой, колючей занозе где-то под рёбрами. Он смотрел, как Тэхён во сне что-то шепчет котёнку, и эта картина, такая трогательная, вдруг показалась ему чужой. Словно он — за стеклом. Тэхён смеялся, играл, говорил с этим пушистым созданием с такой лёгкостью, какая будто ушла из их взрослых, загруженных работой будней. «Он со мной так уже не смотрит», — мелькнула мысль, ядовитая и неловкая. Юнги тут же отогнал её. Это что — ревность? К коту? Абсурд. Полный идиотизм. Он, Мин Юнги, взрослый, самодостаточный мужчина, не собирается ревновать своего парня к четвероногому созданию, чей главный талант — залезать в пакеты из-под продуктов. Он поднялся, потушил свет в гостиной и ушёл в спальню. Лёжа в темноте, он снова и снова убеждал себя: это не ревность. Ни капли. Просто ему не нравится, когда нарушают порядок. Когда его пространство оккупируют. Когда внимание человека, которое должно принадлежать ему, разбазаривается на кого-то ещё. «Это не ревность, — строго сказал он себе. — Это рациональное недовольство сменой приоритетов в доме». Но почему-то эта мысль не принесла облегчения. А из гостиной доносилось тихое, довольное мурлыканье — теперь уже не раздражающее, а скорее напоминающее чужое, маленькое счастье, в котором ему не было места. В их квартире воцарился новый, пушистый режим. Режим, который, по мнению Мин Юнги, стремительно превращался в абсурдную диктатуру с четырьмя лапами и одним громким мурлыканьем. — А кто у нас тут самый хороший мальчик на свете? А? Кто моя пушистая радость? — этот слащавый голос доносился с кухни, пока Юнги пытался найти хоть одну пару носков без прилипшей к ним серой шерсти. Он стоял перед комодом и рассматривал темные носки, усеянные словно перцем. «Прекрасно. Теперь мой стиль можно описать как “запущенный котолов”», — подумал он с мрачным удовлетворением. — Тэхён, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как рычание. — Ты не видел мои черные носки? Те, что без узоров? — Шугашик, нет! Это не игрушка! — послышался в ответ встревоженный возглас, за которым последовало довольное мурлыканье. Юнги вышел из спальни и застыл на пороге. Тэхён сидел на полу, а Шугашик — этот мохнатый вандал — гордо волочил за собой один из тех самых носков, зацепив его когтем. — Видишь? Он тебе помогает! — просиял Тэхён, как будто кот только что изобрел колесо, а не уничтожил элемент гардероба. — Да, я в восторге от его помощи, — мертвым голосом сказал Юнги. — Особенно от финального штриха — когда он украшает всю мою одежду своей шерстью. Он что, метит территорию? — Он просто делится своей красотой! — Тэхён подхватил котёнка, уткнулся носом в его живот и громко чмокнул в макушку. — Правда, мой малыш? Юнги почувствовал, как внутри него шевельнулась какая-то мелкая, противная мошка. «Мой малыш». Раньше Тэхён называл так его — “своим ворчуном”. Не то чтобы это было особенно романтично, но хотя бы уникально. А теперь — «малыш». Титул, который присваивается любому, кто умеет мурлыкать и сносить вещи со стола. Он фыркнул и направился к кофемашине, по пути наступив на пищащую мышь и мячик с колокольчиком. «Полоса препятствий имени Шугашика. Тренировка выживания для взрослых». Пока машина готовила эспрессо, он взял телефон, чтобы проверить почту. Палец сам потянулся к соцсетям — и тут он увидел это. Новый пост от Ким Тэхёна. Фотография: Шугашик, уютно устроившись на стопке его, Юнгиных, черновиков, смотрит в камеру с видом абсолютного превосходства. Подпись: «Мой идеальный мальчик. Юнги почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Он отпил глоток горького кофе, но вкус не помог. — Идеальный мальчик, ага, — пробормотал он себе под нос, глядя на Тэхёна, который сейчас кормил «идеального мальчика» с руки кусочком лакомства. — А кто у нас оплачивает его корм, грелку и интернет, на котором ты выкладываешь эти фотографии? Так, просто интересуюсь. — Хён, ты что-то сказал? — переспросил Тэхён, поднимая на него невинные глаза. — Ничего, — буркнул Юнги. — Просто любуюсь вашей идиллией. Прямо картинка. — Правда, он же прекрасен? — Тэхён даже не уловил сарказма. Он снова поцеловал кота в макушку. — Солнышко моё. В этот момент Шугашик, закончив с лакомством, спрыгнул на пол и увлёкся новой целью — собственным хвостом. Он крутился за ним по кругу, сбиваясь в пушистый, шипящий клубок. Тэхён рассмеялся, достал телефон и начал снимать. — Смотри, смотри, он как юла! Юнги наблюдал за этим, опершись о столешницу. Ирония вдруг подвела его. Да, это было смешно. Глупо, но по-своему очаровательно. Уголки губ дрогнули, но тут же опустились — вместе с мыслью: «Со мной он так не смеётся. Уже давно». Эта мысль уколола неожиданно сильно. Почти физически. «Глупость, — отрезал он сам себе. — Я взрослый человек. У меня работа, дедлайны. Мне не до детских игр». Он ушёл в студию, решив погрузиться в работу. Но, проходя через гостиную, всё же задержал взгляд: Шугашик, устав от погони за хвостом, спал на груди у Тэхёна, который тоже задремал на диване. Плед сполз ему на плечо, один палец бессознательно лежал на кошачьей спине, чувствуя ровное дыхание. На лице Тэхёна застыла та самая улыбка — тихая, счастливая, такая, какой Юнги не видел в свой адрес уже давно. Он стоял и смотрел на них. Двоих. Спящего парня и кота — одно целое, замкнутая система. А он — снаружи, с остывшим кофе и носками в серую крапинку. Юнги качнул головой, пытаясь отогнать эту нелепость. «Ревновать к коту. Новый уровень, Юнги. Поздравляю». Но когда он закрыл за собой дверь студии, тишина, которую он всегда считал своим идеалом, вдруг показалась чересчур громкой. И одинокой. Тишина в студии была густой, почти осязаемой. Не мирной — вязкой, выстраданной. Её нарушали только низкое гудение процессора и слабое шипение воздуха в колонках. За окном давно стемнело. Холодный свет монитора освещал лицо Юнги, отражаясь в стеклах очков. Наушники были надеты, но музыки не играло. Он просто сидел, уставившись в аудиодорожки, не видя их. Картинка, застрявшая в голове, была до банальности простой — и оттого особенно больной. Перед тем как уйти, он заглянул в спальню. Тэхён уже почти спал, уткнувшись в экран телефона, а у его ног, на его половине кровати, на его подушке, свернувшись плотным серым бубликом, лежал Шугашик. Не где-то в ногах, не сбоку — именно там, где обычно лежала рука Юнги. Тэхён машинально гладил кота по спинке, лениво, будто по привычке. Это не было жестом пренебрежения или заменой. Просто место было занято. Юнги молча развернулся, взял с зарядки ноутбук, пауэрбанк — и вышел. Без звука. Дверь в студию закрылась за ним мягко, но окончательно. Он не злился. Нет. Злость — это горячо, вспышкой. А то, что он чувствовал, было холодным, вязким, как смола. Ощущение, что ты стал гостем в собственном доме. Что твоё пространство, твой покой, твой человек — потихоньку, незаметно — вытесняются тихим мурлыканьем и парой зеленых глаз. Он взял мышь, начал бесцельно двигать по экрану кривые, будто возвращая себе контроль хотя бы над чем-то. Но даже на мониторе — пусто. Ни звука, ни ритма. Только белые полосы тишины. Дверь скрипнула. Юнги не повернулся, делая вид, что не заметил. Тэхён вошёл тихо. В руке — банка энергетика. Их старый, ночной ритуал: «ты работаешь — я приношу». Он поставил банку рядом с клавиатурой, и короткий щелчок алюминия прозвучал громче, чем следовало. — Я не сплю, — глухо сказал Юнги, не поднимая глаз. — Знаю, — ответил Тэхён так же тихо. Он присел на край дивана у стены. Помолчал. Воздух между ними стал плотным, будто от невысказанных слов. — Хён, — наконец сказал он, — ты ревнуешь к коту? Пальцы Юнги застыли над клавиатурой. Отмахнуться, пошутить, огрызнуться — всё это было привычно. Но в тот момент у него просто не осталось сил на ложь. — Нет, — выдавил он. — Просто он лезет, куда не просят. И шумит. Мешает работать. Тэхён встал и подошёл ближе. Не касаясь — просто стоя рядом. От него шло тепло, ощутимое даже через ткань футболки. — Точно к коту? — спросил он уже совсем тихо. Этот вопрос, сказанный без упрека и без улыбки, разбил тонкий слой защиты, за которым Юнги так упорно прятался. Он закрыл глаза. Губы дрогнули. Любое слово могло стать трещиной, через которую прорвётся всё, что он не хотел признавать: обиду, усталость, чувство, что его вытеснили — пусть даже всего на подушку. Молчание затянулось. Но теперь оно было другим — не враждебным, просто общим. Потом Тэхён осторожно положил ладонь ему на плечо. Тепло, уверенно, без давления — просто «я здесь». — Юнги-хён, — тихо сказал он, — это же просто кот. Юнги медленно повернулся. Снял очки, потер переносицу. При свете монитора его лицо выглядело усталым, настоящим. — Я знаю, — выдохнул он. — Глупость. — Немного, — мягко согласился Тэхён. Улыбнулся. — Но по-человечески. Он не стал ничего объяснять, не стал уговаривать. Просто признал — и этим снял с Юнги весь груз обороны. Он чуть наклонился, его рука осталась на плече, якорем. — Никто не займёт твоё место, — сказал он спокойно. — Даже этот пушистый наглец с мотором вместо сердца. Юнги посмотрел на него. В этих глазах не было ни насмешки, ни жалости — только уверенность. И в этот момент он понял, что верит. Потому что перед ним снова стоял тот самый Тэхён, с которого всё началось. Слишком живой, слишком настоящий, чтобы его можно было не любить. Юнги едва заметно улыбнулся. — Хотя мотор у него, пожалуй, работает громче твоего, — хрипло сказал он. Тэхён тихо рассмеялся. Не стал обнимать, не стал прижимать. Только провёл большим пальцем по его плечу. Воздух в студии изменился. Давящая тишина ушла, уступив место спокойному молчанию, в котором можно было просто быть. Юнги глубоко вдохнул, открыл новый проект и щёлкнул мышью. Тэхён остался рядом, прислонившись к столу, не мешая. Смотрел на него внимательно, будто заново видел. И в этом взгляде не было ничего от того рассеянного тепла, что он дарил коту. Это внимание было другим — полным, сосредоточенным, принадлежащим только ему. И этого, черт возьми, было достаточно. Прошло несколько недель, и в квартире установился новый, странный, но прочный порядок. Порядок, в котором уживались и безупречная чистота Юнги, и творческий хаос Тэхёна, и пушистый бедлам по имени Шугашик. Теперь они жили втроём. Вечер выдался редким — спокойным. Тэхён сидел на полу, разбирая старые фотографии, раскиданные по ковру. Юнги устроился на диване с ноутбуком, делая вид, что работает. Но взгляд его то и дело скользил вниз — туда, где у ног разыгрывалась пушистая драма. Шугашик, мохнатый стратег, начал привычную партизанскую операцию по захвату территории. Подобрался к краю пледа, замер, окинул поле боя зелёными глазами и, сосредоточившись, стал медленно, но настойчиво утягивать ткань коготками — сантиметр за сантиметром, как настоящий полководец, берущий крепость измором. Юнги наблюдал из-за экрана, пряча улыбку. Он позволил коту вытянуть из-под его ног добрый кусок одеяла, будто ничего не замечая. — Опять грабит мирное население, — невозмутимо заметил он, не поднимая глаз от монитора. Тэхён вскинул голову, увидел кота, который уже наполовину запутался в «добыче», и рассмеялся: — Он не грабит, он делит ресурсы. По-братски. — По-братски? — Юнги наконец поднял взгляд. — Мой плед находится в его безраздельной собственности. Это не раздел, это аннексия. Шугашик, устав от тяжёлой кампании, плюхнулся на завоёванный участок и, пару раз перекувырнувшись, запутался окончательно, выдав возмущённое «мррр?». Юнги тяжело вздохнул, снял очки, потер переносицу, изображая страдание, а потом наклонился и аккуратно освободил кота. Тот тут же важно потрусил к своей миске. Юнги пододвинул миску чуть ближе — машинально, без лишних слов. Тэхён прижал руки к груди, с притворным восторгом: — Ах, посмотрите на это! Мин Юнги, человек-легенда, кошачий спаситель! Лично подвигает миску, чтобы его величеству не пришлось утруждаться! — Я просто убрал с дороги, чтобы не споткнуться, — буркнул Юнги, возвращаясь к ноутбуку. Уши его, однако, выдали предательский румянец. — И перестань это комментировать. Позже, уже в спальне, когда свет погас, настал звёздный час Шугашика. Он ловко запрыгнул на кровать, прошёлся по Тэхёну, получил привычную порцию ласки, а потом, не меняя траектории, прошёл и по Юнги. Тот лежал неподвижно, но с трудом сдерживал усмешку, когда холодный нос ткнулся в щеку. — Он всё ещё мешает спать, — пробормотал Юнги в подушку, когда кот устроился между ними и включил свой мотор на полную мощность. Тэхён перевернулся на бок, подпер голову рукой и тихо сказал: — Он просто хочет быть ближе к тебе. — Я думал, это твоя роль, — не открывая глаз, отозвался Юнги. Но рука его, лежавшая поверх одеяла, сама собой двинулась ближе — и мизинцем коснулась тёплой шерстки Шугашика. Тэхён улыбнулся. Улыбка растворилась в темноте, но Юнги почувствовал её. — Делим, — произнёс он просто. И в этом слове было всё. Они делили не только кровать, не только место под пледом. Они делили дом, внимание, тепло. То, что когда-то казалось ревностью, превратилось во что-то другое — в расширение. Их мир стал больше. На одно сердцебиение, на одно мурлыканье. Повисла тишина, наполненная ровным дыханием и котиным урчанием. Юнги лежал с открытыми глазами и вдруг понял — впервые за долгое время — что ему спокойно. Не потому что всё идеально, а потому что всё на своих местах. Он повернул голову и встретился взглядом с Тэхёном. Тот не спал. Просто смотрел на него через пушистый барьер между ними — мягко, сосредоточенно, с той самой теплотой, от которой у Юнги перехватывало дыхание. Тэхён протянул руку через кота. Не касаясь, просто положил ладонь рядом, открытой стороной вверх — как немой вопрос. Юнги замер, потом накрыл её своей. Их пальцы переплелись поверх шерсти. — Видишь, — шепнул Тэхён, большим пальцем поглаживая его костяшки, — теперь всё как надо. Юнги кивнул — едва заметно, почти во сне. Он чувствовал тяжесть кота у бока, тепло руки в своей, ровное дыхание рядом. Никакой стены между ними не осталось. Только мягкие, живые, тёплые границы, в которых можно было наконец просто быть. Он закрыл глаза. Уголки губ дрогнули, рождая ту самую тихую, настоящую улыбку. И впервые за долгое время Мин Юнги не держал оборону. Он просто лежал — в тишине, тепле и мурлыканье — и этого было достаточно. Раннее утро разливалось по квартире, как тёплый мёд. Сквозь щели в шторах пробивались длинные, пыльные лучи, в которых кружились частицы пыли и, разумеется, кошачьей шерсти. Воздух был наполнен запахом свежего кофе — густым, горьковатым и таким привычным, что он стал частью их повседневного фона. В гостиной царил мир. На диване, уткнувшись в клавиатуру, спал Шугашик. Нет, не просто спал — возлежал. Его серое пузо было подставлено солнцу, одна лапка свисала, а розовые подушечки время от времени подрагивали во сне. И самое главное — он лежал на коленях у Мин Юнги. Юнги, откинувшись на спинку дивана, одной рукой листал документы на планшете, а другой — медленно и машинально гладил кота по спине. Большой палец двигался вдоль позвоночника, пальцы касались за ушком. Движения были такие естественные, будто тело само знало, что делать. На лице Юнги застыла редкая, мягкая тишина — то ли сосредоточенность, то ли покой. Из кухни вышел Тэхён, держа две кружки кофе. Он остановился на пороге, увидев картину, и его лицо осветилось тихим, почти детским восторгом. Осторожно, на цыпочках, он подошёл ближе, достал телефон и сделал несколько снимков. Щелчок затвора прозвучал слишком громко в утренней тишине. Юнги поднял глаза. — Опять эта подпольная съёмка? — пробормотал он, но руку с кота не убрал. — Исторический момент нужно зафиксировать, — важно произнёс Тэхён, передавая ему кружку. — Мин Юнги, гроза всех продюсеров, окончательно приручён. Он быстро пролистал фото, выбрав то, где Юнги смотрел в камеру с лёгким укором, а Шугашик во сне потягивался. Подпись появилась мгновенно: «Мои идеальные мальчики №1 и №2». Через минуту телефон Юнги вибрировал. Он взглянул на экран, усмехнулся и отпил глоток кофе. — Почему я второй? — спокойно спросил он. Тэхён улыбался, довольный собой. — Потому что кот не пишет гневных комментариев под моими постами. И не ворчит, когда я съедаю последнее печенье. — Значит, у него хотя бы вкус есть, — отозвался Юнги, но в его голосе не было ни капли раздражения. В последнее время даже ворчание стало звучать мягко — почти как способ сказать «я рядом». Тэхён рассмеялся и сел рядом, вплотную. Его плечо прижалось к плечу Юнги. Он обнял его за талию и устроился, положив голову на плечо, глядя на спящего кота. — Смотри, как он тебе доверяет. Совсем не боится. — Он не доверяет, он пользуется, — поправил Юнги, не убирая руку. — Я — источник тепла и почесываний. Ты — источник еды и дурацких игр. Он просто грамотно распределяет ресурсы. — Идеальный стратег, — согласился Тэхён. Он на секунду замолчал, вдыхая запах кофе, ткани, кожи, чего-то до боли родного. Тишина между ними была теплее любого одеяла. — Знаешь, — тихо сказал он, едва слышно, — иногда мне кажется, что он появился, чтобы мы перестали притворяться, будто просто друзья. Юнги замер. Его пальцы на плече Тэхёна чуть сжались. Он посмотрел вниз — на его волосы, ресницы, на спящего между ними кота. Картина была настолько цельной, что ничего не хотелось менять. Всё вдруг стало на свои места. Он наклонился и поцеловал Тэхёна в макушку. — Глупости, — сказал он низко, чуть хрипло. — Мы и до него не особенно на друзей были похожи. Тэхён поднял глаза, улыбнулся уголками губ. — Зато теперь у нас есть алиби, — тихо сказал он. — В виде пушистого свидетеля. Юнги не удержался от улыбки. Настоящей, редкой — той, из-за которой у Тэхёна всегда перехватывало дыхание. Он коротко поцеловал его в губы — просто, тепло, по-домашнему. — Ладно, хватит болтать, — проворчал Юнги, возвращаясь к планшету. Но рука его осталась лежать на Тэхёне, а пальцы другой всё так же механически гладили спящего кота. Тэхён закрыл глаза, прислушиваясь к их дыханию. Юнги, Шугашик, он сам — три ритма, три голоса, слившиеся в один. Это и был звук дома. Солнце медленно поднималось выше, заливая комнату мягким золотом. Кот перевернулся, подставив свету другой бок. Тэхён дремал, уткнувшись в плечо Юнги. А Юнги сидел, окружённый теплом тех, кого — вопреки всем своим правилам и осторожности — он научился любить. И в этом тихом утре не было ничего временного. Только настоящее. Только их общая, тёплая, пушистая, совершенно настоящая вечность.