Где туман встречается с пеплом

Пролог

В Садах Памяти, где души благочестивых цветут вечным цветком, всегда царила гармония. Воздух наполнялся тихим пением и шелестом крыльев, а в фонтанах из чистого света плескался смех младенцев. Здесь Рафаил, ангел с крыльями сотканными из утреннего тумана, находил свой покой. Его пальцы, нежные и теплые, касались стеблей, и те расцветали с новой силой, его тихий шепот успокаивал встревоженные души, а песня заставляла даже самые капризные райские розы распускаться в такт. Ангел воплощал заботу, нежность, ласку. Когда новая, испуганная душа появлялась у Врат, именно Рафаил первым подходил к ней, его голубые глаза и спокойная, полная участливости улыбка говорили: «Ты в безопасности. Ты дома». Рафаил не просто выполнял долг; это было его сущностью. Любить, защищать, исцелять — для него это было так же естественно, как дышать. Но даже в Раю, сотканном из света, тень должна упасть, чтобы подчеркнуть его сияние. Абсолютная гармония не застывшая картина, а вечный танец равновесия, где у каждой мелодии есть свой диссонанс, а у каждого света своя тьма. Однажды у Врат, через которые в Сады иногда просачивались отголоски земной скорби и незавершенных дел, появилась не новая душа. Это был ангел, но его крылья, цвета грозовой тучи, были опалены по краям, а взгляд, темный и бездонный, как ночное небо без звезд, выжигал в лепестках ближайших цветов узоры пепла. Его имя было Кассиэль, и когда-то он был Хранителем Скорби, ангелом, вобравшим в себя всю боль мира, чтобы она не отягощала смертные души. Но груз оказался неподъемным. Скорбь, которую ангел призван был нести, превратилась в яд, разъедающий его сущность. Он пришел не за утешением, а за тишиной, за воспоминаниями и освобождением от них. Глава 1. Незнакомец у Древа Желаний Все началось с тихого беспокойства. Птицы из хора Серафимов смолкли на полутакте и листья на Вечном Древе слегка поникли. Рафаил, поливающий лунным светом серебристые лютики, почувствовал раньше всех резкую, терпкую ноту в сладком аромате рая, энергию, что была одновременно и мучительно знакомой, и чуждой. Она жгла изнутри, но не болью, а чрезмерной тоской. Рафаил последовал за этим чувством в самую глубь сада, к Древу Желаний, чьи ветви были усыпаны светящимися плодами-воспоминаниями. И там, в тени его могучей кроны, стоял Незнакомец. Он был высок, одет в простые темные одежды, которые, казалось, поглощали собой свет. Его крылья, огромные, мощные, были цвета опаленной ночи, с кроваво-багровыми и глубокими фиолетовыми отсветами, будто выжженные изнутри давним пожаром. Но его лицо… его лицо было поразительно красивым и печальным, с острыми скулами и пронзительными глазами. В них читалась усталость тысячелетий. Незнакомец стоял, глядя на Древо, и там, где его тень падала на траву, не было привычного райского сияния. Но трава не умирала, напротив, она тянулась к нему, обвивая его сапоги мелкими, темно-синими цветами, которых Рафаил никогда раньше не видел. Сердце святого ангела забилось чаще. Каждая клеточка его эфирного существа кричала об опасности, о нарушении священных законов. Этот кто-то был изгнанником, вероятно Падшим, последователем Дьявола, гордецы отринувшего Отца и силы его. Но нежный, полный любви и сострадания Рафаил не видел зла, только лишь боль. Сделав шаг вперед ангел нарушил звенящую тишину. Его собственные крылья цвета тумана нервно вздрогнули. — Ты… Ты не должен быть здесь, — тихо сказал Рафаил. — Твоя сила… она жжет. Незнакомец медленно повернул голову. Его губы тронула чуть заметная, уставшая усмешка. — Жжет? — его голос был низким, с хрипотцой, будто пропахший дымом и пеплом. — Вы, добродетельные ангелы, так привыкли к своему приглушенному свету, что забыли, каков на вкус настоящий жар. Незнакомец изучающе посмотрел на Рафаила и в его взгляде не было ненависти, лишь любопытство и бездонная усталость. В душах тех людей, что пережили долгую, болезненную, но все же праведную жизнь чувствовалось то же самое: приглушенное страдание и готовность ко всему. Рафаил понимал, что не мог помочь оправить этим душам, но все пел им, согревал солнечными лучами, даровал покой из туманных облаков. Несчастье, тоска, усталость, слабили хрупкие души, делали их болезными и если ангел мог, он помогал. И теперь Рафаил поступил вопреки всем канонам, всем правилам принятым в Раю. Он протянул руку вперед. На его ладони лежало идеальное рубиновое яблоко из ближайшей ветви Древа. — Ты выглядишь усталым, — сказал Рафаил. Золотые глаза Падшего расширились от искреннего изумления. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и взял яблоко. Их пальцы не соприкоснулись, но между ними пробежала волна энергии — теплый свет встретился с обжигающим холодом, и на миг возникла искра, беззвучная и ослепительная. — Меня зовут Кассиэль, — откликнулся Падший, и в его голосе прозвучала не насмешка, а нечто иное. — Имя этого слуги Божьего — Рафаил. Они стояли друг напротив друга у подножия Древа, свет и тень, ангел и дьявол. В глазах этого изгнанника Рафаил видел ту самую заблудшую душу, которую он был рожден спасать. И первое семя сострадания, смешанного с запретным интересом, упало на благодатную почву ангельского сердца.

Глава 2. Предел

Следующие несколько дней, недель, годов Рафаил жил как в тумане. Он выполнял свои обязанности: пел утренние гимны, поливал сады слезами раскаяния, утешал новые души. Но его мысли постоянно возвращались к темным крыльям и грустным глазам. Время, относительная субстанция, которая не подчинялась ни Отцу, ни Мировому порядку, ни кому-либо еще и потому ангел не мог сказать как долго прожил в ожидании. Рафаил ждал. И Кассиэль появился снова. Не в Садах Памяти, а дальше, там, где сияние Рая начинало меркнуть, уступая место беззвездной пустоте, известной как Предел. Это была нейтральная территория, место молчаливого перемирия между светом и тьмой. Воздух был неподвижным и разреженным, лишенным аромата цветущих садов или смрада бездны. Он не был ни холодным, ни теплым, просто пустым. Над головой висела беззвездная мгла. Не уютная ночь, а абсолютная, бархатная тьма, в которой тонул взгляд. Лишь у самого горизонта, едва заметной полосой, тлело зарево Садов Памяти — неясное и далекое, как воспоминание о счастье. С другой стороны, подобно застарелой ране, пульсировал тусклый багровый отблеск Бездны. Здесь царила тишина, но не мирная, а тяжелая, гнетущая, словно перед грозой, что никогда не грянет. Единственными ориентирами в этой пустоте были гигантские, полупрозрачные обломки осколков забытых реальностей, миров, что не смогли родиться или уже успели умереть. Они медленно дрейфовали в невесомости Предела, словно айсберги в черном океане, испещренные узорами несостоявшихся судеб. Именно здесь, на этой нейтральной, выжженной земле между бытием и небытием, свет и тьма могли встретиться, не опаляя друг друга. — Ты вернулся, — едва сдерживаясь от того, чтобы не воспарить сказал Рафаил, подходя к краю сияющего плато. Кассиэль стоял спиной к нему, глядя в бездну. Его темный силуэт казался одиноким и бесконечно уставшим. — Твое яблоко было сладким, — тихо произнес Кассиэль, не оборачиваясь. — Слишком сладким. Оно обжигает горло, когда ты забыл вкус чего-либо, кроме пепла. Рафаил медленно подошел ближе в страхе спугнуть этот хрупкий момент. — Почему ты пришел сюда в первый раз? — спросил ангел. Кассиэль наконец повернулся. В его глазах плескалась буря чувств: горечь, любопытство, и что-то еще, чего Рафаил не мог понять. — Со скуки, — четко слышалось, что Падший солгал, невозможное для святых ангелов, но обычное дело для демонов. — Ад предсказуем, а Рай… о Рае я почти забыл. Хотел посмотреть, не изменилось ли что-нибудь. — И? — тихо спросил Рафаил. — Изменилось. Или это я изменился. Так начались тайные встречи. Каждый день, когда хор серафимов затихал, Рафаил приходил на Предел и смиренно Кассиэль ждал его. Ангел показывал Падшему красоту мира, которую тот забыл. Рассказывал о душах, за которыми ухаживал, о первой улыбке ребенка, о последнем вздохе старца, полном покоя, о тихой молитве, которая долетала с Земли тонкой серебряной нитью. — Почему ты заботишься о них? — однажды спросил Кассиэль. — Они рождаются, страдают, творят зло и умирают. Бесконечный цикл глупости. — Потому что в каждом из них есть искра, — страстно ответил Рафаил. — Даже в самых темных душах живет свет, иногда ему просто нужно помочь разгореться. Кассиэль посмотрел на него со странным выражением. — Ты говоришь как ангел, каким я когда-то был, — с легким вздохом произнес он. — До того, как увидел, на что действительно способны люди. — А я вижу, на что они способны каждый день, — мягко настаивал Рафаил. — Мать, отдающая последний кусок хлеба ребенку. Воин, бросающий оружие, чтобы спасти раненого врага. Грешник, находящий силы раскаяться в самый темный час. Разве это не чудо? Кассиэль промолчал, не дал ответа, но поднял руку, и на его ладони расцвел странный цветок с темными лепестками и светящейся сердцевиной. — В Аду тоже есть своя красота. Это красота выживания, той силы, что рожденная из боли. Страсти, что может и созидать, и разрушать. Кассиэль протянул цветок Рафаилу и тот взял его, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Искра, та же, что и в первый раз, но теперь более сильная, более глубокая вновь возникла вновь. Волна тепла прошла по руке Рафаила, смешанная с леденящим холодом. Противоречивые чувства боролись в нем: свет и тьма, долг и желание, страх и необъяснимое влечение. Он не отдернул руку. И Кассиэль тоже. Внутри расцвело то, что было не просто сострадание к заблудшей душе, что-то большее, нечто глубокое и пугающее, что росло в ангеле с каждой встречей. Рафаил встречался с взглядом Кассиэля и видел в его глазах то же смятение, ту же борьбу. Это была не тьма, скорее буря — стремительная, яростная и одинокая. И в самой ее сердцевине плясали те же молнии сомнения, что отзывались сейчас в душе ангела. Рафаил замер, и его рука с цветком медленно опустилась. — Ты не хочешь моего света. Не хочешь понять, — тихо произнес Рафаил, и это не было упреком, а лишь странной, пугающей истиной. А высоко над ними, в сияющих чертогах Рая, за ними уже наблюдали. Беспокойство росло среди ангелов.

Глава 3. Первый удар грома

Ангел по имени Анаэль, видела, как меняется ее брат. И сердце, всегда такое светлое и нежное, сжималось от страха. Она знала — грядет буря. И первая молния уже была на горизонте. Анаэль ждала брата у фонтана Вечной Благодати, там, где их дуэт когда-то заставлял кристальные воды петь в унисон. Ее белоснежные крылья нервно вздрагивали. Рафаил радостно шел навстречу. — Ты пахнешь дымом, брат, — родной голос, обычно мелодичный, как перезвон колокольчиков, был резок. — И пустотой. Рафаил остановился, чувствуя, как сердце замирает в груди, но все попытался улыбнуться, пусть улыбка вышла натянутой. — Я был на Пределе. Иногда туда долетают отголоски земных бурь… — ангел не лгал, но не договаривал и горький привкус обмана осел на языке. — Не земных, — Анаэль подошла ближе, ее синие глаза, такие же, как у него, были полны боли. — Я видела тебя, Рафаил. Я видела, с кем ты говорил. Как долго этот гнусный, полный тьмы Падший возле тебя? Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. Рафаил опустил голову. — Он не тот, кого следует опасаться, Анаэль. В нем есть боль, но нет зла. — Он — Падший! — в чувствах выкрикнула она, и в ее голосе прозвучала несвойственная ангелу ярость. — Его сущность — это отрицание всего, что мы есть! Он искушает, развращает, разрушает! И ты… ты позволяешь ему отравлять тебя. — Он не отравляет меня! — вспыхнул Рафаил. Впервые в жизни он почувствовал гнев пожирающий внутренности и не к кому-то, а по отношению к сестре. — Он открывает мне глаза. Ты когда-нибудь задумывалась, почему наша любовь должна быть избирательной? Почему мы должны отворачиваться от тех, кто нуждается в ней больше всего? — Потому что так установлено Законами Вечности! — воскликнула Анаэль. — Ты ставишь под сомнение саму основу мироздания и ради кого? Демона, который смеется над твоей наивностью! — Анаэль схватила брата за руку, и ее прикосновение, всегда такое теплое, теперь обжигало холодом отчаяния. — Остановись, пока не поздно. Отрекись от этих встреч. Я никому не сказала. Я защищу тебя. В ее синих глазах стояли слезы. Рафаил видел их и сердце разрывалось на части. Он любил Анаэль, но то, что он чувствовал к Кассиэлю, было иным — острым, всепоглощающим, пугающим и прекрасным. Прошло так много и так мало времени с тех пор, как Рафаил шагнул к незнакомцу в Садах и пропустил его тревогу через свою душу. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу его оставить. Рафаил вырвал руку и отошел, оставив сестру одну у фонтана, с лицом, искаженным болью и неверием. *** На следующей встрече с тем, кого считал другом, Рафаил был молчалив. Он сидел на краю Предела, свесив ноги в бездну, и смотрел в пустоту, где рождались и гасли туманные образы забытых миров. Его крылья сотканные из утреннего тумана, казались потускневшими, будто на них осела тонкая пыль с той, дальней стороны. Падший предпочел стоять чуть поодаль, но тоже смотрел на затухающие в вечно голодной бездне звезды. — Твоя гармония дала трещину, — произнес Кассиэль, его голос не был скрежетом камней, а напоминал шелест сухих листьев. — Из-за меня. Рафаил не повернулся. Он продолжал смотреть в бездну. — Нет. Из-за истины, которую я раньше не видел. — Он в отчаянии сжал ладони. — Я всегда верил, что забота является сила, которая исцеляет. Но что, если есть раны, которые не должны заживать? Что если… их нужно нести? Бездна внизу, казалось, втянула в себя его слова, не дав им эха. Тишина стала густой и значимой. Кассиэль не спеша опустился рядом на колени, его темные крылья мягко коснулись сияющего края Предела, и на мгновение свет и тень слились в причудливый узор. — Нести, — повторил он, словно пробуя на вкус это слово. — Да. Некоторые раны становятся частью карты души. Стереть их — значит стереть самого себя. — Кассиэль повернул голову, и его ночной взгляд утонул в профиле Рафаила. — Ты говоришь не о ранах, которые я несу, а о тех, что принесло тебе наше знакомство, ангел. Рафаил наконец отвел взгляд от пустоты и встретился с другом глазами. — Ты не нанес мне рану, Кассиэль. Ты… вскрыл ее. Она всегда была во мне. Готовность любить, но неспособность принять ту боль, что отказывается от любви. Ты показал мне ее. И я боюсь, что, приняв эту истину, я предаю все, чему служил. — Или, возможно, ты становишься чем-то большим, чем просто слуга Садов. Тот, кто понимает, что за пределами их сияния тоже есть своя правда. — Кассиэль медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся пальцами мерцающего крыла. Там, где его пальцы встретились со светом, возникли темные, изящные прожилки и потому что Кассиэль поторопился отдернуть ладонь от чужих крыльев. — Мы не выбираем раны, которые нас меняют, — прошептал падший. — Мы лишь выбираем, что с ними делать: бежать или нести. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь немым рождением и смертью миров в бездне. — Не убирай своей руки, — тихо попросил Рафаил. Его голос был лишен прежней ясной веры, но в нем появилась новая, твердая нота. — Я не хрупкий цветок, что увянет от твоего прикосновения. Он повернул крыло, и туманная субстанция, из которой оно было соткано, мягко обволокла отдернутые пальцы Кассиэля, удерживая их. — Видишь? — прошептал Рафаил. — Не больно. Кассиэль замер, его темные глаза были полны недоверия и чего-то еще… надежды, что обжигала сильнее любого отчаяния. — Но останутся ведь следы. — Пусть останутся, — ответил Рафаил, и впервые за эту встречу на его устах появилось подобие улыбки. Не сияющей, как прежде, а глубокой и печальной. — Пусть они будут напоминанием о том, что целостность не всегда безупречность, что можно быть целиком и полностью собой, даже с трещинами. Особенно с трещинами. Ангел отпустил руку Кассиэля, и тот не стал убирать ее, позволив ладони лежать на сияющей грани Предела, рядом с рукой Рафаила. Две ладони: одна, источающая мягкий свет, другая — несущая прохладу вечера. Рядом, но не сливаясь. — Я не знаю, кем становлюсь, но бежать значит оставить часть себя в этой тьме. И, как бы мне ни хотелось, они знают, — признался Рафаил, глядя на их руки. — И? — Моя сестра… она предложила мне отречься от связи с тобой. — И что ты ответил? — в голосе Кассиэля не было насмешки, лишь тихое, почти человеческое напряжение. Рафаил повернулся к нему. В свете, исходящем от его собственной сущности, он видел лицо Кассиэля — прекрасное, изможденное, с глазами, в которых пылали отголоски тысячелетнего огня. — Я сказал, что не могу. Кассиэль замер, казалось, даже вечный ветер Предела стих на мгновение. — Почему? — тихо спросил он. — Ты рискуешь всем. Своим местом здесь, своим светом. Ради чего? Рафаил поднял руку, почти касаясь лица Кассиэля, чувствуя исходящий от него жар. — Ты помнишь тот цветок, что ты мне дал? Темный снаружи, но со светом внутри. Я чувствую этот свет в тебе, Кассиэль. И он… манит меня. Сильнее, чем любой свет Рая. Рафаил не сказал «любовь». Это слово было слишком огромным, слишком пугающим, принадлежащим Отцу, но оно висело в воздухе между ними, немое и могущественное. Кассиэль закрыл глаза, будто борясь с внутренней болью. — Ты не понимаешь, ангел, — его голос сорвался. — Если они изгонят тебя… Ад не место для такой души, как твоя. Он сломает тебя. И я… я не хочу быть причиной твоего падения. — А я не хочу жить в Раю, где любовь считается падением, — твердо ответил Рафаил. В этот миг с небес, с самой вершины сияющих чертогов, донесся чистый и леденящий душу звук — трубный глас, созывающий Высший Совет. Пора было отвечать за сделанный выбор.

Глава 4. Суд

Зал Совета сиял ослепительным, безжалостным светом. Он был соткан из самого эфира Рая, и каждый луч здесь обжигал Рафаила больнее, чем любое адское пламя. Он стоял в центре, один, лицом к кольцу Серафимов. Их крылья, белые и золотые, были развернуты в грозном молчании. Среди них он видел бледное, искаженное страданием лицо Анаэль. Величайший из них, Архангел Уриил, сделал шаг вперед и его голос пророкотал, подобно грому, рождающемуся в самой сердцевине света: — Рафаил, чадо света, хранитель Садов Памяти. К тебе обращена тяжкая жалоба: ты осквернил свою сущность прикосновением к Падшему. Впустил Тьму в наши обители. Что ты скажешь в свое оправдание? Рафаил поднял голову, хотя чувствовал, как его крылья дрожат, но голос все же был как никогда твердым. — Все не так, как представляет совет. Я встречался с тем, кто был прежде ангелом, братом нам всем. Ничто и никто не осквернил мою душу, Тьме нет хода в Рай. У ангела, что пришел в Сады такая же душа полная силы и жизни. В зале пронесся шепот, похожий на шелест опаляемых крыльев. — Душа? — Уриил изрек это слово с леденящим презрением. — У Падших нет души! Есть лишь пепел от той искры, что они сами в себе погубили. Он искушает тебя, Рафаил! Он играет на твоей доброте, чтобы увлечь за собой в бездну еще одного ангела! — Он не искушает меня! — голос Рафаила зазвучал страстно, перекрывая шепот. — Он пришел в сады усталый и одинокий. И я… я проявил к нему сострадание. Разве не этому вы меня учили? Что любовь наша высшая добродетель? — Любовь? Ты называешь любовью это… это увлечение тьмой? Связь с последователем Тьмы является грехом против самого мироздания! Она — трещина в хрустальной стене Рая! — Нет! — вскричал Рафаил, и его собственный свет вспыхнул ярче, бросая вызов сиянию зала. — Это вы совершаете грех! Грех нетерпимости! Вы учили меня любить все творение, но ваша любовь оказалась условной. Она прекращается, когда ее объект не соответствует вашим ожиданиям! Он обвел взглядом Серафимов, ища понимания, но видел лишь каменные лица и глаза, полные огня и осуждения. Его взгляд упал на Анаэль. Она смотрела на него, и по ее лицу текли светящиеся слезы. — Рафаил, умоляю… — прошептала она, но он покачал головой. Уриил воздел руку, и свет сконцентрировался вокруг его ладони, слепящий и карающий. — Отрекись, Рафаил. Отрекись от этой связи. Отрекись от Падшего, и милость Небес будет дарована тебе. Ты вернешься к своим обязанностям, и этот грех будет предан забвению. В зале воцарилась мертвая тишина. Рафаил стоял, чувствуя, как вес этого выбора давит на него всей тяжестью Вечности. Он мог отступить, вернуться к своей прежней жизни, к садам, к песням, к сестре, к безопасности и свету. Но он вспомнил глаза Кассиэля, полные боли и надежды. Вспомнил цветок, темный снаружи, но со светом внутри. Вспомнил тишину их встреч на Пределе, которая была честнее любых ангельских гимнов. Рафаил сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом Рая, который больше не будет ему принадлежать. — Я не могу отречься от того, что чувствую, — тихо, но ясно, словно удар хрустального колокола. — Ибо то, что я чувствую для меня также свято, как молитва обращенная к Отцу, к Создателю нашему. Слова повисли в воздухе, а затем грянул гром, но не такой, что привычен был человеческим душам, то был крик растерзанной небесной гармонии. Свет в зале погас, сменившись алым заревом гнева. — Так тому и быть! — прогремел Уриил. — Рафаил, некогда ангел света, отныне ты изгнан из обителей Рая! Твои крылья не будут более парить в наших ветрах, твой голос не будет славить нашу вечность. Ты сделал свой выбор. Иди к тому, кого ты выбрал. И вкуси плод своего заблуждения в вечности изгнания! Рафаил почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Сияющий пол зала растворился. Он падал. Но не в бездну. Пока еще нет. Он падал с небесных высот к единственному месту, которое теперь могло его принять. К Пределу.

Глава 5. Падение, которое стало полетом

Ветер выл в ушах, вырывая из груди остатки ангельских песнопений. Райский свет, некогда такой ласковый, теперь жег кожу, словно кислота, отторгая его, чужого, осужденного за чувства. Рафаил падал, и его крылья все еще состоящие из утреннего тумана, не могли поймать потоки благодати, ставшие для него ядовитыми. Но в сердце его не было страха, лишь странное, щемящее спокойствие. Рафаил сделал выбор, свободный выбор, подобно человеческой душе. И даже сейчас, в падении, он чувствовал себя более цельным, чем за все века безупречной службы. Он видел, как мимо проносятся сияющие уровни Рая — Сады Памяти, где он оставил часть своей души, Хрустальные Мосты, Фонтаны Вечной Благодати… И вот он пересекает последнюю грань. Райский свет остался позади, впереди лишь беззвездная пустота Предела. И там, на самом краю, стояла одинокая темная фигура с опаленными, печально обвисшими крыльями. Кассиэль. Он смотрел вверх, его золотые глаза были расширены от ужаса и надежды. Он простирал руки, будто пытаясь поймать падающую звезду, зная, что это невозможно, но не в силах смириться. Рафаил закрыл глаза, отдавшись падению. Он ждал удара, боли, но вместо этого почувствовал, как падение замедлилось. Будто сам воздух Предела, не принадлежащий ни свету, ни тьме, смягчился, чтобы принять его. Новый Падший мягко опустился на колени на холодный, безжизненный камень. Тишина. Отдаленное эхо небесного грома и учащенное дыхание Кассиэля. — Рафаил… — его имя на устах дьявола прозвучало как молитва и как стон. Кассиэль бросился вперед и встав на колени неудержимо обнял Рафаила. За спиной бывшего ангела утренний туман поблек, изменился. Цвет утреннего тумана смешался с оттенками сумерек. Основа осталась светлой, перламутровой, но по краям перьев легла тонкая, изящная кайма цвета ночного неба, усыпанная крошечными, мерцающими точками, словно застывшими звездами. Крылья Падшего стали крыльями самого Предела — ни светлыми, ни темными, но вмещающими в себя и то, и другое. Тело больше не пело в унисон с Райской гармонией, но и не вступало в согласие с силой Ада. — Я сказал им, что не могу отречься, — тихо произнес Рафаил, глядя в золотые глаза Кассиэля. — Я сказал им правду, которая оказалась не верна. Кассиэль замер и даже, казалось, перестал дышать. В его глазах, бушевали настоящие, ничем не скрытые эмоции — неверие, боль, надежда, и та самая, давно забытая душой нежность. — Зачем? — прошептал он, его голос сорвался. — Я не стоил такой жертвы. Я предупреждал тебя. — Ты не жертва, — Рафаил коснулся ладонью чужой щеки. Прикосновение не обжигало, а было теплым, живым, настоящим. — Ты — мой выбор. Мой единственный и свободный выбор. Он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли сожаления. Лишь покой и решимость. — Ты говорил, что Ад не место для такой души, как моя. А Рай — не место для души, полюбившей тебя. Значит… мы найдем свое место. Здесь. Или где-то еще. Кассиэль схватил его тонкую, хрупкую руку и прижал к своей груди. Рафаил чувствовал бешеный стук его сердца — сердца, которое все считали давно окаменевшим. Ангелы и демоны носили в себе отпечаток Творца, его чаяний и надежд, его смысла, так неужели что-то в каждом из них могло быть неправильным? — Ты сошел с ума, ангел, — прохрипел Кассиэль, но в его голосе звучало облегчение. — Возможно, — согласился Рафаил. Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на сияющие врата Рая. Они были закрыты для него навсегда, но он не смотрел на них с ненавистью, а скорее благодарностью за все, что было, и с надеждой на все, что будет. Потом Рафаил повернулся к Кассиэлю, к своей новой, непредсказуемой вечности. — Что теперь? Кассиэль посмотрел на их соединенные руки, на крылья Рафаила, ставшие отражением союза, что осудили и прокляли святыми словами. — Теперь мы начинаем все сначала. И рука об руку, ангел сумерек и дьявол, познавший свет, они шагнули в неизвестность, чтобы создать свой собственный, третий путь — путь, где любовь не делилась на правильную и грешную, а была просто любовью.

Послесловие

В начале творческого пути, когда я только пробовала что-то создавать, когда только воображала цельную историю, первыми героями стали безыменные Ангел и Демон. Коротенькое, всего две страницы, не выдерживающее никакой критики произведение написанное маленькой девочкой стало первым, что было опубликовано в интернете. Первые отзывы от читателей, первые советы от критиков. Спустя время стало стыдно от того, какая простая, слабая история у меня получилась. Действительно стыдно. И потому история первоначального Ангела и Демона, влюбленных друг в друга и проклятых Раем, была стерта. Теперь ее нигде не найти, сколько бы не предпринималось попыток. Но я хотела вернуть ее, эту историю, и несколько раз начинала писать заново, потому что герои хотели воссоединиться. И вот, теперь, совсем не те же самые Ангел и Демон, их копии, их отзвуки, их перерождения, соединились. Они вновь вместе ♡