Десерт для Орианы

Госпожа Ориана оказалась невероятно влиятельной. Регис и Детлафф всё время смотрели на нее с нескрываемым уважением во время ужина, молчаливо внимали всякий раз, когда она высказывала свою мысль по поводу той или иной темы, обсуждаемой за столом.  Темы, на самом деле, были животрепещущие. В Боклере продолжали случаться кровавые убийства, совершаемые Бестией, и, по правде говоря, если бы не они, то столь приятного вечера бы могло и не произойти.  Звезды мерцали на ночном небе, распростершемся сверху, задувал летний ветерок, призывающий аромат темно-красных роз. Они распивали Боклерское белое, Регис вдохнул аромат, распробовав раскрывшийся букет, как истинный ценитель алкоголя.  Геральт держал уже полупустой бокал в руке и поглядывал на сидящего напротив Детлаффа, который вина не пил. Они, наверное, переглянулись раза три до того как наконец заговорили друг с другом.  Детлафф сразу затронул тему чудовищ, ему было интересно узнать философию Геральта, он проявлял такое сильное любопытство, что и так нагнувшийся, слегка тянулся вперед, сложив руки на столе.  Он пристально смотрел своим взглядом, Геральт не прерывал этих гляделок, но чем дольше они длились, тем больше ему казалось, что он глядит на февральские заморозки посреди такого холодного утра, что тебя бросает в сильную дрожь.  Естественно, он не дрожал. Их диалог был краток. Но Геральту стало не по себе после него. Каждый раз когда он переводил взгляд на Детлаффа, оказывалось, что тот тоже смотрел на него.  Детлафф что-то выпытывал, более не задавая вопросов. Он что-то очень хотел узнать. Любопытство хранилось в его глазах за этими узорами от февральских заморозков на стекле.  Анна-Генриетта чувствовала себя не в своей тарелке в этакой компании, по ней это было видно, хоть она и поддерживала разговоры, распивала вино вместе со всеми пьющими, очаровательно улыбалась, негромко хохотала.  С Регисом и Геральтом она уже была знакома, ее более интересовали Детлафф и Ориана, сидящие вдали стола. Когда она посмотрела на Детлаффа, в ней сразу утеплилось понимание. Она не задерживалась на нем подолгу, в попытках раскусить этот орешек. Она расколола его сразу же.  Совсем скоро он стал ей неинтересен, только разве что его рассказы о Назаире, из которого он прибыл в Туссент. Но к Ориане она практически не обращалась. Каждый раз когда была возможность развить начатый с ней диалог, Анна-Генриетта ловила себя на мысли, что она не знает, какой вопрос задать, о чем поинтересоваться, что рассказать самой.  Это вгоняло ее в ступор, а не понимать чего-либо ей совсем не нравилось. По ее телу пробегали странные, холодные мурашки когда Ориана смотрела на нее.  Эта женщина напоминала ей какой-то материнский образ, быть может она и являлась кому-то матерью, опекуншей, это могло быть вероятно, она сочетала в себе заботу с чем-то пугающим, что так настораживало княгиню.  Ее каштановые волосы, которые под определенным светом отдавали рыжим, были красиво уложены, лицо ее говорило о том, что то была мудрая, возможно строгая женщина. Весь ее вид, от роскошного платья, украшений, до тонких губ и ровных бровей, аккуратных скул и носа, всё это внушало уважение, которым как раз проникались к ней Регис и Детлафф.  Анариетта лишь скривилась, пока на нее никто не смотрел, а затем снова улыбалась, словно ее никоим образом не вводила в заблуждение эта личность, сокрытая загадкой, интригой и возбуждением.  Словно она совсем не осознавала, что задумалась о ноябрьском, пурпурном закате, о возгорающемся очаге, запахе углей, впивающемся в легкие.  Она понимала, что это не просто очаг, возле которого ты обычно слушаешь истории, согреваешься, обнимаешь родных. Это было что-то большее.  Что-то сильно возгоралось, она это чувствовала, она не понимала, как задыхается от дыма, что застлал легкие, как она хотела остаться с ней наедине, проглядеть в играющихся искорках картину, которая станет ей понятна.  Но до той поры она хорошо наигрывала отсутствие интереса, хотя Ориана и ощущала на себе взгляд диамантовых глаз и их сверканье. У Анны-Генриетты были великолепные локоны, Ориане было немного жаль, что она не видела их этим вечером. Но жалости она не показывала. Регис встал из-за стола, подозвав Геральта. Затем глянул на Детлаффа, улыбнулся и кивнул. Три стула освободились, Регис галантно ретировался со своими спутниками, обещая княгине и Ориане справиться быстро, он заметил, что между ними хранилось некое напряжение все время, потому не желал оставлять их подолгу наедине.  Анна-Генриетта подумала, что вселенная считывает ее мысли и желания. Также она думала, что такое умение присуще и сидящей в углу стола Ориане. Ей резко захотелось искренности с этой женщиной. Быть может, это сгладит напряжение.  «Это странно», — подумала про себя Анариетта, «Мы остались одни, и теперь то презрение и еще что-то странное, что я чувствовала к ней поутихло. Теперь она кажется мне несколько другой. Но все еще понять не могу, что ты за фрукт такой».  С этими мыслями она натянула нежную улыбку и обратилась к Ориане. — Пересядь, пожалуйста, ближе. Вот сюда, да. Благодарю тебя. Ориана, мне кажется, между нами возросло какое-то напряжение. Я все хотела заговорить с тобой, но не знала о чем, — с печалью в голосе выложила она, взглянув на свои пальцы, сложенные на коленях.  Некоторое время Ориана изучала ее искаженное грустью лицо, которое так или иначе оставалось красивым, подобающим типичной, королевской прелести.  — Вам так кажется, ваша Милость?  — Разве ты не ощутила того же? Честно, подумалось мне, что я не интересую тебя. Я сочла тебя даже грубой.  Ориана усмехнулась так, будто ожидала этих слов. — Почему тебе смешно? — хмуро спросила Анна-Генриетта, метнув взгляд на нее.  — Я не со зла, ваша Милость. Мне кажется, то, что мы остались наедине очень кстати. Я благодарю вас за вашу искренность. Это нынче ценно. Но я чувствую, что должна объясниться. Я не хотела показаться грубой, и мне жаль, что все же произвела такое впечатление. Вам, верно, не нравится мое лицо, не так ли? Оно кажется вам надменным? — спокойно предположила Ориана.  — О, нет, что ты! — как-бы устыдилась княгиня, — Точнее, мне действительно так показалось. Сперва. Но я что-то разглядела в твоем лице. У тебя есть семья? Дети?  Княгиня не отличалась уколами стыда, никогда их не ощущала, была уверена в своих словах и решениях, принимала их быстро и без сомнений. Сейчас же что-то воззвало к ней. Ориана заметила это и снова улыбнулась. Заботливо. По-матерински.  Но ответом своим удивила Анну-Генриетту, не привыкшую не только сомневаться, но и ошибаться.  — Это не так. Но я очень люблю детей. А они любят меня. Мы хорошо ладим.  — Так или иначе, ты находишь с ними общий язык, и на тебя это очень похоже. Рассмотрев твое лицо, я почему-то увидела словно… Чью-то мать. Звучит странно?  — Нет, нисколько, мне льстит внимание вашей Милости. Что же вы подумали обо мне до того, как рассмотрели во мне чью-то мать? — добро насмехнулась Ориана.  Она теперь сидела сбоку от княгини, наблюдая за потоком мысли на ее лице и искренностью в ее словах.  Черные тени и подводка создавали ослепительный контраст, подчеркивая светлые глаза, ценность которых сравнима была разве что с алмазами, отражающими в себе мерцанье звезд.  Даже в более скромном образе и без тех фанфар, с которыми привычно было видеть княгиню, оставалась она все той же величественной и сияла своим духом.  — Кажется, ты мне не понравилась, Ориана. В тебе хранилось, а может и сейчас хранится что-то, что вводит меня в напряжение и некий ступор.  — Весьма неожиданные слова.  — Но я считаю это не твоей виной, — снизошла княгиня, — Вероятно, мы слишком мало знакомы. Первое впечатление может быть обманчиво, хоть я и не привыкла ошибаться в людях, а если бы оно было таковым, то я бы долго на троне не задержалась.  — Вы имеете право на свои мысли. Я запомню ваши слова, но все же надеюсь, что ваше мнение переменится в лучшую сторону, — без напора произнесла Ориана, — А что вы думаете о Детлаффе?  —  Его легко понять хотя-бы после пары взглядов на него. А при диалоге с ним так вовсе весь портрет запросто пишется. Это потерянный человек. Он добрый, но носит в себе трагедию. Это делает его мрачным, — вздыхает Анариетта, — Мне понравилось беседовать с ним, хоть он и кажется нелюдимым.  — Так оно и есть. Кажется, любой вами читается, как открытая книга.  Княгиня хотела было подтвердить, но разговаривала она с той хроникой, которую так просто открыть и пролистать было жуть как нелегко.  Потому заколебалась. Уже который раз за этот вечер, и раздражение накатывало. — Мне кажется, ты со мной играешь, Ориана. Что-то недоговариваешь. А ведь я бы хотела взаимной искренности. Я бы, быть может, попросила даже отбросить формальности, не хотела бы, чтоб ты продолжала звать меня «Ваша Милость». Хотела бы стать для тебя в этот вечер просто Анной-Генриеттой и общаться как подруги.  Она смотрела с каким-то укором, но взгляд ее был мягок, как призыв к сближению, показатель безопасности. Ориану было не удивить. Она только снова тихо усмехнулась и одобрительно кивнула.  — Если этого хочет её Милость. Будем общаться как подруги, Анна-Генриетта.  — Спасибо тебе. Чувствую себя кошмарно в последнее время со всем тем, что происходит в Боклере… Бестия вскружила мне голову, убивает моих рыцарей, Ориана… Я бы хотела отдохнуть, и я очень рада провести этот вечер именно так, хоть и даже он связан с расследованием. Ориане Анна-Генриетта казалась ребенком. Совсем девочкой. Это вызывало умиление, за детьми всегда интересно и забавно наблюдать, и с такими чувствами она продолжала вежливо слушать внезапные излияния души, которые ей доверили после впечатления о ней, как о грубой и наверняка небезопасной.  Впрочем, даже тут княгиню ее чутье не совсем подводило.  — Я рада принять тебя здесь, и всю эту компанию. С Регисом я, уже, как и говорила, знакома очень-очень давно. Воссоединение всегда приятно. На меня нахлынули хорошие, давешние воспоминания. А воспоминания я люблю.  Анна-Генриетта вспомнила о сестре, услышав о воссоединении. Да, это то, чего ей так не хватало сейчас. Ей бы хотелось снова обнять сестру, вернуться туда, в детство, в их сказочное детство. Посмотреть ей в глаза и знать, что Сианна думает так же и помнит ее так же.  — Я снова задумалась… — со скорбью на лице уведомила княгиня. — Сделаем этот вечер вечером искренности? Наш с тобой вечер, — улыбнулась сомкнутыми губами Ориана, подняв бокал с вином.  Анариетта подняла свой и лицо ее переменилось в умиротворении.  — Да будет так. Я задумалась о своей сестре. Уже ничего не будет как раньше. Мы были совершенно другие в детстве. Но я все так же люблю ее нежной любовью.  — Хотелось бы мне увидеть маленькую княгиню Анну-Генриетту.  — О, поверь, мне бы тоже хотелось вновь посмотреть на нее. Оказаться на ее месте, — она несколько нервно повела бокалом, всплескивая вино в нем.  Ориана замечала каждое ее движение и каждый дрогнувший мускул на ее лице. И тут на колено княгини легла ладонь.  Она охнула и удивленно перевела взгляд, встретившись им с сожалеющим, нежным взглядом глаз с красивой радужкой. Поспешно отложив бокал на стол, Анна-Генриетта положила обе руки поверх чужой и почти умоляюще смотрела.  Уголки губ Орианы в очередной раз дернулись вверх.  В наставшем молчании было слышно приглушенный шум с маскарада, который был лишь фоновым звуком для ритма, что так громко и часто отбивало сердце княгини, бегающей глазами по этому лицу, олицетворяющему материнскую ласку и нежность.  И Анна-Генриетта вдруг поняла.  Что она вновь оказалась этой маленькой девочкой, еще не знавшей титула княгини Туссента, не встретившейся лицом к лицу со всеми трудностями, которые обычно ложатся на твои плечи тяжелее, чем мантия из красного бархата, подбитая горностаевым мехом.  Ей вспомнилась та кротость, беззащитность, а главное — беззаботность минувших дней ребячества.  Прикрыв глаза, она оказалась обернута в теплые объятия женских рук, и она прижалась к ним, как маленькая девочка прижимается к маме сзади, сжимая ее юбку.  — Ориана, я прошу, не отпускай меня. Обними меня крепче, я приказываю. Да, так…  — Ты хочешь, чтобы я позаботилась о тебе этим вечером? — полюбопытствовала Ориана. — Обо мне так давно никто не заботился, — жалобно прошептала княгиня в плечо, обнимавшее ее. — Кто же теперь играет со мной? Княгиня, о которой никто не заботится? — весело фыркнула Ориана, — Туссентские рыцари нынче такие некомпетентные?  — Ты знаешь, что я имею в виду. Подобострастное поведение слуг, которые вынюхивают себе местечко рядом с правительницей-красоткой — не то же самое, что искренний интерес. Не к моему титулу, не ко мне, как к человеку с властью. Как к женщине с властью, — исправила себя она — Я бы хотела знать, что тот, кто меня любит, чувствует это именно ко мне. Мне не нужно сердце, трепещущее к короне на моей голове.  Они отстранились. Рука Орианы скользнула по плечу Аннарьетты.  — Я не наблюдаю короны в твоих волосах сейчас. Все, что я вижу перед собой — это девочка, мечтающая о любви и ласке. Тебя не пугает та хрупкость, в которой ты предстала в этот миг?  — Я не знаю, почему это происходит. Кажется, я действительно ужасно устала. Совсем недавно я слушала о монстрах только в сказках, а потом пришлось узнать, что они вполне реальны и детские сказки не передают всей их кровожадности. Особенно с этой Бестией я узнаю это.  — Ты измучилась, и оттого ты склонна принимать импульсивные решения. Ты боишься заглянуть внутрь себя, и я это тоже вижу, — бархатным голосом излагала Ориана, — Даже маленькая грозовая тучка на ярком небе в стране сказок страшит тебя. Ты борешься за то, чтобы пестрый мирок всегда освещали лучи солнца.  — Это всё не правильно сформулировано, — заговорила Анна-Генриетта своим привычным, княжеским тоном, — Я прекрасно осознаю то, что мой, как ты выразилась: «пестрый мирок» может настигнуть опасность.  — Если бы ты этого не знавала, то и успеха и процветания своего княжества не увидела, — спокойно согласилась Ориана. Она взяла трюфель с блюдца на столе и положила в рот. Анна-Генриетта от задумчивости машинально последовала ее примеру.  — Волшебные трюфеля, — прокомментировала княгиня. Ориана кивнула, одобрительно улыбнувшись.  — Десерт всегда обрадует. Лучшее средство для снятия печали, — немного менторским тоном провозгласила Ориана. — О, да, это действительно так. Анна-Генриетта слегка замялась. Их взгляды пересеклись. На лице Орианы выступило вопрошающее выражение.  Сердце княгини забилось чаще, как при том прикосновении к ее колену, и она не уследила, когда это успели сомкнуться ее полные губы с тонкими губами Орианы.  Меценатка завлекла Анну-Генриетту в долгий, мокрый поцелуй, очевидно воодушевленная проявленной инициативой. Княгиня стояла над ней, ощущая как аккуратно ложится рука на затылок.  Не зная, куда деть руки, она уперлась ими в спинку стула, на котором сидела Ориана, пошатнулась и оказалась на коленях целующей ее женщины, та воспользовалась этим и обвила руки вокруг талии княгини, прижимая ближе к себе.  Их тела соединились друг с другом, как и их языки, от изумления Анна-Генриетта несколько раз небрежно прерывала поцелуй, испуская стенания в уста Орианы, а затем наблюдала из под дрожащих ресниц как ее губы расползаются в довольной улыбке.  Белый бантик на воротнике Аннарьетты забавлял Ориану и она дернула за него. Ткань откликнулась и открыла лебединую шею, нежную кожу.  Ориана поцеловала сначала родинку на румяной щеке княгини, потом оставила мокрый след на горячей шее.  Анна-Генриетта снова не знала, что делать с руками, поэтому как-то опасливо положила одну на волосы на затылке Орианы, неуверенно поглаживая ее, вторую держала у нее на плече.  Ее глаза лихорадочно метались в сторону, из которой должны были вот-вот выйти Регис со своей «дружиной», надеясь, что они задержатся как можно дольше.  Княгиня почувствовала себя непривычно, когда другая женщина брала над ней такой контроль. Но не могла уйти от желания, чтобы это затянулось минимум на одну вечность.  И на удивление для себя, была спокойна по отношению к тому, что сейчас происходит.  То, как с ней обходилась Ориана, не было похоже ни на одного мужчину, каких княгиня видела сотни рядом с собой, пытающихся ублажить и понять, как потакать, как найти ключ к сердцу властительницы.  У них могли уйти на это года, но еще ни одному не удавалось понять то, чего сама она не понимала, и это всё за один лишь вечер.  Ориана заметила по неуверенным движениям Анны-Генриетты, что княгиня больше размышляет, нежели действует, и с пониманием проводила ей заботливый урок с практикой, ухаживая над ее телом.  Она не спешила раздевать княгиню, поглаживала нежную кожу на бедре, спрятанном за скромной синей юбкой.  Ориана не испытывала печали, но почувствовала себя голодной, желавшей попробовать десерт.  Благо, она хорошо знала свой вкус, и ее не интересовало ни одно из блюд на столе, помимо того, которое сидело на его краю.  Сладость была надкусана во многих местах, испробована вдоволь, насладившаяся Ориана вздернула ее подъюбник, ткани шелохнулись, упав выше раздвинутых в стороны ног Анны-Генриетты.  Княгиня старалась быть тихой, но очень часто что-то проговаривала, вздымала голову кверху, прикрывала глаза пока стонала, ее грудь под черной тканью платья активно вздымалась.  Ей совсем не мешало то, что они были полностью одетые. Ее это даже возбуждало, как заметила Ориана, ловящая в свою нежную ладонь ее округлость, сокрытую под бархатом.  Они любили друг друга аккуратно. Ориана делала это ласково, как мать, не желавшая испортить порядок, наведенный на столе, укладку Анны-Генриетты и ее макияж, который все же оказался слегка смазан на глазах и особенно губах.  Княгиня была похожа на портрет, выполненный импрессионистом. Уважающая искусство Ориана вдруг все же захотела размазать ее помаду, тушь и подводку уже умышленно, целуя уголки губ, пышные ресницы.  Когда Анариетта случайно задевала столовые приборы по бокам от нее, она охала, а после наблюдала за тем, как Ориана приводила все в прежний порядок, улыбаясь ей, мол: «Я сделаю все сама, просто расслабься».  — О Боги, Ориана, что подумают наши все так и не вернувшиеся друзья, когда увидят это безобразие на моем лице, — ужаснулась Анариетта, посмотревшись в отражении ложки.  — Подумают, мол, какая неряха их княгиня, — радушно поиздевалась Ориана с бокалом в руке, стоя у балюстрады балкона.  — Ориана. — Подойди-ка, Анариетта. — Ты лучше всякого дворецкого. — У тебя просто не было хороших дворецких. С помощью салфетки меценатка старалась вернуть былую красоту макияжа, с которым пришла княгиня в «Мандрагору», но все же приложенная рука виднелась.