Former summer

Сигарета тлела в бледных пальцах юноши. Он затягивался не торопясь, стряхивал пепел прямо на пол. Длинные ноги его были вытянуты на мягкой кушетке и спрятаны наполовину под пледом. Взгляд Дориана то и дело соскальзывал на окно, залитое каплями осеннего дождя. Проходили минуты. Миновал час. Сигарета сменилась следующей. А потом рука, устав безмятежно и медленно двигаться, повисла безжизненно на подлокотнике. Комната погрузилась в темноту. В неярком свете окурков юноша казался живым, моргающим трупом. Старость не тронула его. Не появились морщины, не потускнела радужка, губы не потеряли розового, почти сладкого цвета. Волосы по-прежнему были хорошо уложены, лишены седины; костюм отглажен, легкие здоровы. Но далеко в глазах его поселилось что-то странное, усталое или нет… убийственное, холодное. Определить Дориан Грей не мог, сколько бы не разглядывал себя в зеркале. А другим не позволял залезать в душу. Ни в ту, что хранилась под алым покрывалом, ни в ту, что выходила в свет. Казалось, она умерла. Потому решить, что именно играло между ресниц было невозможно. Дориан не рассчитывал принимать кого-то. Поэтому на зов слуги отреагировал не сразу, а когда повернул голову, то заметил силуэт Бэзила Холлуорда. То, о чем они говорили, пропустил мимо ушей. То ли от нежелания, то ли от чувства растерянности. — Зачем ты пришел? Бэзил смотрел на него с легкой грустью. Щемящее чувство, напоминающее ностальгию, сдавило грудь. Его мальчик выглядел также, как и на первой встрече. Светел, юн и встревожен, как весенним днем. Тогда Дориана беспокоило искусство. Он чутко следил за кистью художника, которая танцевала на холсте. Тот писал пейзаж. Было тепло, почти душно, но вдохновение от присутствия юноши заставляло Холлуорда забывать о температуре. Он не только молчал, погруженный в созерцание, но и, казалось, не осознавал происходящего. Странно теперь было воссоздавать в памяти жаркий полдень в малейших деталях. А Дориан Грей безучастно ждал ответа. — Я хотел попрощаться, — слишком коротко и неясно вырвалось изо рта Бэзила. — Зачем? — повторил юноша и отвернулся. Помедлив немного, он зажег свечи, чтобы тьма рассеялась. Это было очень благосклонно с его стороны. Бэзилу не пришлось спотыкаться. Он приблизился и остановился напротив Дориана, сложив руки за спиной. — Я уезжаю в Париж на шесть месяцев. Собираюсь закончить великолепную картину. — Жаль, — сказал юноша, будто отвесил пощечину. В его тоне не промелькнуло ни единой, задушенной или сдержанной эмоции. Художник поджал губы. В его сознании пронеслась давняя сцена. Кожа Дориана блестела от пота, когда он поднимался в зной с просторной помятой кровати. Секс случился спустя два месяца, внезапно, волшебно, так, будто приснился. Грей целовался лениво, а раздевался стремительно. Его душила легкая рубашка. А потом он сдержанно стонал, двигая бедрами и ногтями впиваясь в плечи Бэзила. Холлуорд сходил с ума и выбивал из него искренность, как бы не старался сдержаться и остаться бережным до конца. Он не сделал больно, отпустил юношу курить и улыбаться у окна с вульгарными бордовыми занавесками. Зачем только Дориан приказал их повесить… Чертовы шторы, они заслоняли при дуновении ветра его нагую фигуру. — Присылай письма, дорогой Бэзил. — Конечно… буду. Но я хотел сказать еще одно. Юноша дернул бровью и откинулся на подушку, устремляя внимание вверх, на старый потолок. Тонкая шея открылась во всей красе. Художник тяжело сглотнул и приблизился так, что колено уперлось в край кушетки. Он смотрел на расслабленность и безразличие в чистом их проявлении, не имея возможности отвести взгляд. Дориан же тихо посмеивался с нотками превосходства. Зрачки его закатились, а белок жутко замигал на свету. Бэзил испугался, но не отступил. Гораздо страшнее ему было в тот момент, когда юноша заявился в его мастерскую после прогулки с Гарри пьяным, пропахнувшим едкой смесью духов. Он не выслушал ни одной нотации, заявил о разрыве и пожелал остаться друзьями. Дориан уехал сразу же. Долго бесцельно колесил по городу, много думал. А о чем конкретно, припомнить на утро не сумел. Бэзил ходил пешком, заплакать не мог, как и рисовать. Больше кисть не плясала в его пальцах. Все было кончено. Никаких шедевров. — Боже, Дориан, почему ты смеешься? От тебя отворачиваются друзья, ходят такие слухи… — не вытерпел художник. — Я смеюсь над твоей глупостью. Ты еще веришь, что можешь вразумить меня. Но я ведь запретил тебе это делать. Бэзил вздрогнул и кивнул, отступая назад. Но прохладная рука цепко ухватилась за ткань рубашки, остановила его. — Ты виноват. Дориан принял вертикальное положение и крепче сжал рукав, зачем-то дернув за него, как ребенок, требующий внимания. — Во всем виноват ты, Бэзил. А уезжаешь потому, что ничего не можешь исправить. Оставляешь меня одного с пор… с Гарри. Художнику было почти без ревности интересно, чем его друзья занимались. Трахались, курили, разговаривали о гедонизме? Он думал спросить, но не осмеливался, едва приоткрывая пересохший рот. Тревожил его и еле проскальзывающий намек на то, что Дориану было плохо. Лорд Генри явно творил с ним что-то темное. — Ты меня убил. — Дориан, Дориан! Что ты такое говоришь? — воскликнул Бэзил, обхватывая плечи юноши и судорожно их сжимая, но не встряхивая с целью привести в чувства. — Я любил тебя… Ты знаешь. И до сих пор люблю. Его ладони мягко и горячо легли на фарфоровые, почти кукольные щеки Дориана Грея. — Но я не нужен тебе. Здесь или в Париже… Я для тебя не больше, чем чернила на листе без смысла. Юноша стоял неподвижно, словно сотканная изо льда фигура. Он слушал очередное признание Бэзила, и что-то выбиралось изнутри. Скользкое, голенькое и истошно орущее от того, что кровоточила спина. Художник был его совестью, всячески старался воззвать к свету, поселить его хотя бы в одном уголке сердца или на правом плече. Ангел растил крылья, вырывался и продолжал драть глотку. Дориан отмер и мотнул головой, как бы прогоняя чужие прикосновения с лица. — Поздно, Бэзил. Слишком поздно, — проговорил он, опуская подбородок. Постоял так немного, изучая темный пол, походящий на пропасть. Нестрашно. Между ним и художником за годы нелюбви образовалось нечто глубже и шире. Расстояние было не сократить. — Уходи. Юноша бросил тихо, резко и отдалился. Он застыл напротив окна, спиной к Бэзилу, не желая видеть, как его провожает слуга. — Портрет… Я не могу взглянуть на него на прощание? — почти робко поинтересовался художник с детской надеждой. Его неведомой силой тянуло к своему лучшему творению сквозь время и отказы. — Нет. Дориан ответил быстро, нервно крутя перстень на указательном. Его злили упрямство и глупость мужчины. Он доходил до черты, за которой таилась ненависть, и едва ли не думал убить надоедливого художника. А тот смотрел на золотистый затылок личного божества и печально улыбался. Сердце ничего не понимало и не нуждалось в разгадке. Ему было только несказанно жаль, что приходилось расставаться на долгий срок. Но с Дорианом или без него, одиночество грызло одинаково нещадно.

***

Когда через три месяца Бэзил получил надежно упакованный портрет с одной лишь подписью «от мистера Грея», он весь вечер просидел в страхе. Его маленькая студия на самом верхнем этаже помрачнела с приходом ночи. Зима заметала следы. Художник не спал, ворочался и смотрел в угол комнаты, где стоял покрытый портрет. На рассвете он сдернул с него остатки материала и беззвучно открыл рот. Подпись Холлуорда свидетельствовала о том, кем был написан портрет. По остаточным красивым чертам он догадался и кому посвятил полотно. Бэзил опустился на колени и обхватил голову руками так, что особенно стиснул виски. С картины на него жутко пялился старик и ухмылялся. Первые лучи появляющегося из-за горизонта солнца не смягчали портрет. Они ласкали лишь его лишь тогда, когда работа не была завершена. Желтые широкие полосы скользили по свежей краске и твердым линиям. А рядом дремал натурщик, неповторимый оригинал. Рассудок художника помутился.