Хищники прерий

      Джисок не был уверен в том, сколько времени он уже провёл в пути без лошади: ноги его безжалостно ныли на каждый шаг, мышцы гудели, а песок, просочившийся в обувь, стирал до крови стопы. Он уже какое-то время назад понял: ступни его ободраны до кровавых мозолей и волдырей, но знал, что если остановится, если снимет обувь и рискнёт столкнуться с реальностью, то уже не сможет идти дальше. А солнце...              Южное, горячее, выжигающее абсолютно всё живое, солнце уже клонилось к закату.              Очертания ближайшего городка так и не мелькали вдали. Джисок ощущал, что губы его высохли и зачерствели, язык стал похож на наждачку — ссохшийся и молящий о влаге, но он всё равно продолжал истязать себя непрекращающейся дорогой. Все указатели вели его прямо сюда, а местные жители из пройдённой ещё утром деревеньки обещали, что к вечеру он точно натолкнётся на город.              — Просто невозможно пройти мимо него, — негромко передразнил Джисок слова старика. Он молчал уже очень давно и с удивлением ощутил, что голос его сел и теперь больше напоминал шелест. До обезвоживания было ещё далеко, но мысли всё равно клонились к одному и тому же — воде.              Сейчас он уже не просто хотел смочить горло — он жаждал.              Вода была: в сумке вместе с остальными пожитками лежала бутыль. Полная наполовину. От ходьбы вода плескалась о жестяные стенки, и иногда Джисоку казалось, что он различал за звуком собственных шагов это равномерное бульканье. Шаг вперёд — плеск, ещё один левой ногой — и языки влаги лизали грани своего заточения.              Джисок мечтал хотя бы об одном глотке уже полдня, но всё не делал его — знал, что попросту не сможет остановиться.              Это была его последняя вода до ближайшего колодца, вырытого в сухом твёрдом грунте, у какой-нибудь захолустной деревеньки или города.              Но этот город...              Он всё никак не появлялся на горизонте.              Порой глаза улавливали какие-то отблески и далёкие тени, но как бы долго Джисок не шёл, ни одна постройка или хотя бы человек не попадались ему на пути. Он уже смирился с гонящими его всё дальше вглубь засухи миражами, уповая лишь на растрескавшуюся землю и дорогу.              Солнце меж тем всё катилось дальше за горизонт. Совсем скоро должно было похолодать, и красная, выженная кожа Джисока получила бы ласку ночи — небольшой перерыв перед следующим днём странствий. Как бы не хотелось этого признавать, но он уже начал жалеть, что вообще затеял это небольшое путешествие на юг, подготовившись так плохо.              Всё было против Джисока с самого начала.              Лошадь его с проженной шоколадной шкурой подвернула ногу ещё в первый день, и он долго тащился с ней, прихрамывающей, держа за поводья, пока не оставил у фермера в следующем же поселении. За содержание кобылы в его отсутствие пришлось хорошо заплатить, а покупать новую казалось слишком бессмысленным и дорогим удовольствием. Тогда ещё в сложившейся ситуации Джисоку виделась какая-то романтика — пешее путешествие, наполненное знакомствами и попутными возницами, которые давали бы ему глотнуть горячего питья из фляги и травили бы собственные истории. В этом была его тайная и глупая мальчишеская мечта, но где был Джисок теперь? Не первый раз он уже клял свою самонадеенность и глупость в первый день.              Горизонт истекал алым, словно перерезанная глотка: шар солнца, раскалённый до невозможности, плавно закатывался за линию ухабов и сухой, угловатой местности. Джисок щурился, но продолжал идти дальше, ощущая как горячий ветер жёг его лицо и тело, как кожа горела огнём, а сухие губы трескались почти до крови. Он зажмурился, чувствуя налёт мелких песчинок, путающихся в волосах и одежде, и повыше задрал повязанный на шее платок, не дающий попасть мелким частицам в нос при дыхании.              Город впереди всё также оставался плодом фантазий местных и недостижимой мечтой: Джисок узревал вокруг себя лишь пустошь и обнищание, но никак не жизнь, бьющую ключом где-то рядом. Если в ближайшие полчаса он не доберётся до людей, то придётся ночевать под открытым небом.              «А потом меня сожрут голодные кайоты, вылезшие в ночную прохладу из своих укрытий», — мрачно подумал Джисок, чувствуя липкую, соленую каплю пота, скатывающуюся щекоткой по виску. Она выжигала раздражённую кожу, а потом засыхала слой за слоем неприятной липкой плёнкой.              Внезапно сердце его впервые за долгое время кольнуло надеждой.              Где-то там в самой дали на грани света и мрака при закате солнца он увидел чёрную тень — едва различимую, но она походила на человеческую.              Смазанные очертания колыхнулись, а потом слились с горизонтом одновременно с тем, как солнце все сильнее скрывалось из виду. Когда осталась лишь одна тонкая полоса света, все силуэты пропали и превратились в ровную гладь нескончаемой пустыни.              Джисок выдохнул: сумерки уже обступали его со всех сторон, а последняя надежда на что-то живое и очеловеченное пропала вдали. Он продолжил тащиться на запад по дороге вслед затухающим отголоскам солнца, так как развилок никаких не было и оставалось лишь уповать на то, что эта дорога рано или поздно выведет его к людям.              С каждым пройденным метром ноги становилось передвигать всё труднее и труднее — он буквально волочился, постоянно запинаясь о неровности и камни. Пальцы были отбиты уже в кровь.              — Я больше не могу, — прошептал Джисок сам себе, едва шевеля губами, прошёл ещё несколько метров и упал рядом с валуном у дороги. Облокотившись на валун спиной, он стащил натянутый на нижнюю часть лица плоток, ослабив узел, и впервые за долгое время вздохнул свободно. Пустынный сухой ветер, полный мелкого сора и песчинок, постепенно утихал к ночи. Тем же самым платком Джисок обтёр высыхающий на лице пот и наконец-то потянулся к фляге с водой.              Он сделал глоток. Другой. Заглянул в горлышко — было ничего не разглядеть из-за опустившейся тьмы, но отблески света на воде всё же улавливались.              И дно прослеживалось слишком хорошо.              Есть не хотелось.              Джисок подумал о сухом пайке в своей сумке, но эта мысль вызвала лишь отторжение и ещё большую жажду. Надо было вставать и искать более подходящее укрытие от ночных хищников и бандитов. Стоило хотя бы снять обувь и понять, в каком состоянии находились ноги, но сил не было абсолютно ни на что.              «Я закрою глаза только на минуту, чтобы отдохнуть, — думал Джисок, ощущая, как ресницы щекотали кожу под глазами, — а потом займусь всем остальным. Может быть ночью на меня набредёт какой-нибудь торговец с лошадьми или хотя бы фермер. Не стоит отходить от дороги...»              И мысли его оборвались, как только расцветающая ночь пропала за чернотой закрытых век.              Проснулся Джисок от чьего-то присутствия, слишком явно нависающего над его усыхающей фигурой на земле. Первое, что он ощутил после пробуждения — холод, пробирающий с земли. Второе — мелкий слой песчинок в складочках лица и ноющие от неудобной позы и усталости мышцы.              А затем раздался звук в непосредственной близости от лица.              Джисок дёрнулся, стряхивая осевший на коже песок, и вздёрнул голову, вглядываясь в тень перед собой.              По первости он не мог разобрать в темноте силуэт, потревоживший его сон, пока наконец не стал разбирать очертания лошади и сидящего на ней всадника. Тот свесился с седла, вглядываясь вниз, и Джисок точно мог сказать, где плутал взгляд этого незнакомца — две поблескивающие точки его зрачков откровенно рассматривали фигуру Джисока во тьме.              — Ты потерялся? — спросил незнакомец и на мгновение на губах его отчего-то мелькнула улыбка. Джисок сощурился, пытаясь во мраке различить черты, но улавливал лишь светлые волосы до плеч, простую белую рубаху и посверкивающие глаза. Он открыл рот, чтобы отчаянно и живо обличить все свои страдания в слова, но наружу вырвался лишь жалкий хрип:              — Да, — не было смысла увиливать: Джисок в открытую признавал своё поражение.              Уголок губ незнакомца снова дрогнул. Он с мгновение поглядел вниз, а потом склонился и протянул ему руку:              — Поднимайся, я тебе помогу. Тут небезопасно ночью.              И радости Джисока не было предела. Он вскочил на ноги, ощутив резкий прилив утомлённости и бессилия, когда холодная сильная рука крепко вцепилась в его предплечье и потянула почти как куклу наверх, к седлу. Джисок вскарабкался, ощущая под собой жар пегой кобылы, пятна которой стали различимы по мере того, как глаза привыкали к темноте. Опустевшая сумка слабо хлопнула его по бедру, и он закинул её назад. Незнакомец свиснул, и лошадь бодро зашагала по всё такой же пустынной дороге. Голова у Джисока закружилась от езды, а тело ослабело слишком давно, потому он навалился на всадника сзади, держась за его прохладную даже сквозь одежду плоть. Контраст тел разгорячённого животного и его владельца сводил с ума.              — Спасибо вам огромное, — прошептал Джисок, выглядывая из-за плеча. Глаза его слипались, и беспокойство постепенно стихало от мысли, что все мучения наконец остались позади. Лениво в полусне он отметил, что на голове незнакомца покоилась шляпа, какую носили почти все местные в здешних краях, но солнце ведь сейчас совсем не было. И что только забыл этот ночной всадник здесь на дороге, в такой глуши?              — Зови меня просто Джуён, — он обернулся, и Джисок заметил нетронутую загаром кожу, волевой нос и лукавую улыбку. Он подумал, что несмотря на лёгкое смущение всё равно может доверять ему: бандиты не подбирали валяющихся на дороге при смерти людей — они обычно их просто грабили.              — Я Джисок, — прошелестел Джисок и осторожно огладил покачивающийся круп идущей кобылы. Лошадь вместе с Джуёном тоже была его спасительницей — он бы попросту не смог идти сам.              Джуён кивнул:              — Можешь ненадолго вздремнуть, — сказал он. — До ближайшего поселения далеко, поэтому я отвезу тебя к себе. Надеюсь, ты не будешь против.              — Вовсе нет, — пробормотал Джисок и зевнул. Пелена сна вдруг опустилась на него так внезапно, словно чья-то рука прикрыла глаза и опустилась на лицо: холодная и успокаивающая, обещающая все оазисы мира в этой пустыне...       

***

      Джисок вздрогнул и проснулся.              Мерного покачивания и жара живой плоти под ним больше не было. Теперь прохлада ночи ласкала лицо Джисока, и он прижимался к чему-то ледяному, твёрдому. Он чувствовал, как замерзал, и дрожь изнутри охватывала всё его тело. Язык, высохший и бесполезный, неприятно лип к нёбу, очень хотелось пить.              Джисок не сразу понял, что его куда-то несли: сознание просыпалось слишком медленно. Он устало приоткрыл глаза и не увидел ничего, кроме тьмы ночи. Ресницы дрожали, пока он привыкал к черноте, а нервные окончания притуплялись на ветру. Чужие руки крепко держали его, подхватив под колени и спину, а сам Джисок лежал безвольной куклой, прислонившись лицом к чужой груди. Ткань белой рубашки шуршала под ухом. Грудь была холодная и не вздымалась, сердце не тюкало под очерченными рёбрами. Джисок никак не мог взять в толк, был ли это сон или явь, потому протянул слабую руку и коснулся этой груди —              у людей ведь обязательно бьются сердца...              Джуён даже не вздрогнул. Он опустил взгляд своих поблёскивающих глаз прямо на Джисока и спросил:              — Ты уже очнулся? — чуть выше предполагаемого сердца кости его завибрировали от произносимых слов, пока внутренности отдавались эхом пустоты.              — Где я? — Джисок убрал руку. Его кольнула неловкость за свои действия, но она была слишком блёклая, задавленная громадой усталости и жажды.              — У меня дома. Мы почти добрались.              Только сейчас Джисок прислушался и понял, что под шагами Джуёна шелестит листва, и ночь так непроглядна потому, что небо сокрыто сомкнувшимися над их головой кронами деревьев, сквозь которые не могла пробиться даже луна. Лес был густой, и они когда-то успели спешиться, и теперь Джуён нёс его на руках, не выказывая ни капли усталости, хотя вовсе не выглядел крепко сложенным. Пегая кобыла шагала тут же рядом, иногда фыркая и выдыхая пары горячего воздуха из широких ноздрей — её дыхание, казалось, было единственным живым в этой округе. Джисок съёжился и приобнял себя за плечи, насколько позволяла поза. Он не понимал, как Джуён не мёрз в одной рубашка, ведь даже кожа его была ледяная.              — Тебе не холодно? — спросил он и попытался поймать чужой взгляд, но Джуён только покачал головой.              Деревья всё продолжали гнуться, корчиться и склоняться над ними — Джисок почти ощущал призрачные касаниях голых веток, которые так и норовились оцарапать его, разорвать одежду, пока тьма сгущалась.              Он почти снова задремал, когда Джуён замедлил шаг и из-за стволов показался чёрный силуэт какого-то низкого строения. Оно было темно и неприветливо, и единственной путеводной нитью был зажжённый керосиновый фонарь на крыльце. Джуён поднял его, и фонарь скрипнул, покачиваясь.              Дверь пропустила их внутрь, во мрак и какую-то лёгкую затхлость. Перед самым порогом Джуён негромко произнёс:              — Добро пожаловать в мою скромную обитель. Извини за беспорядок, у меня тут редко бывают гости, — и усмехнулся.              Они прошли во внутренние комнаты, и Джисока опустили на жёсткую старую кровать. Он приподнялся и проморгался в полумраке, освещённом только всё тем же керасиновым фонарём, теперь стоящим на столе в центре комнаты. Джуён куда-то исчез, но так же быстро вернулся с большой флягой. Поправив подушки под спиной Джисока и приставив горлышко фляги к сухим, потрескавшимся губам, он почти приказал:              — Пей.              И Джисок пил. Пил и пил. Он делал один жадный глоток за другим, пока Джуён медленно наклонял дно опустошаемой фляги, а Джисок кашлял, задыхался, но всё равно не останавливался, даже когда вода начала стекать по губам и подбородку, капать на его одежду, мочить влажными следами постель. Он просто не мог перестать, а когда желудок, казалось, был готов лопнуть, Джуён не обратил внимание на его слабую попытку оттолкнуть и заставил Джисока выпить всё до последней капли, несмотря на сиплые задыхающиеся звуки.              Когда горлышко фляги наконец отникло от губ, Джисок шумно задышал, жадно вбирая воздух и пытаясь восстановить дыхание. Неимоверная усталость налила его тело, и он тяжело откинулся на подушки, утирая тыльной стороной ладони рот. Губы раскраснелись, а отросшие волосы разметались по белой наволочке. Джисок почувствовал, как в нём снова возродилась жизнь, и испарина выступила на лбу под натиском бешено бьющегося сердца. Джуён всё так же продолжал сидеть в изголовье кровати и смотреть на него с каким-то странным, неизъяснимым желанием во взгляде, впитывая каждый вздох, стон, пульсацию тела.              — Тебе стало лучше? — спросил он и нашёл руку Джисока, огладил запястье.              — Да, спасибо, — веки Джисока от усталости были полуприкрыты, но он всё равно не мог оторвать взгляда от чужих ясных глаз. Они вызывали в нём какое-то чувство и необъяснимо притягивали. Теперь шляпы не было на Джуёне и лицо его удалось разглядеть в тусклом отсвете лампы на столе. Он был красивым, откровенным, и выглядел как парень, за которым бегала бы половина девушек в деревне, взрастившей Джисока. Это почему-то показалось ему смешным.              — Что ты делал на этой дороге в ночи? От ближайшей деревни до другой несколько десятков миль. По ней ходят только торговцы, а местные её не любят, — Джуён поднял голову и бездушно посмотрел в окно рядом с дверью, привлечённый каким-то звуком. Джисок со стоном приподнялся и тоже попытался уловить что-то. Там за стеклом ему всё же удалось разглядеть морду пегой кобылы. Она шумно дышала, и окно запотевало, время от времени скрывая её чёрные бусины животных глаз.              — Я искал друга. Он приехал в эту местность на похороны, но так и не вернулся. Прошло уже три недели и, может быть... Может быть, ты что-то слышал о нём? Его зовут Чонсу, — Джисок вдруг почувствовал, насколько утомился от собственной речи, и резко замолк, поглядывая на Джуёна.              — Чонсу? — Джуён облизал губы, и глаза его сверкнули в полумраке. — На этой дороге почти никто не появляется, здесь опасно. Сожалею, но мне кажется, что с твоим другом приключилась беда.              Джисок почувствовал, как сердце его внезапно сжала боль. Он нахмурился и схватился за рукав чужой рубашки:              — Нет, не говори так. Я должен его найти. Что такого опасного в этой дороге?              — Здесь опасность приходит, откуда её не ждёшь. И многие путники встречаются с тем, с чем не готовы были столкнуться. А потом погибают, — Джуён медленно склонился и убрал с лица Джисока мешающиеся пряди волос. Пальцы его были холодными, даже ледяными, жест — слишком личным. — Я думаю, твой друг был одним из них. Из тех, кто не знал, куда именно он идёт и что может встретить.              — Был? Почему ты так говоришь? — взгляд Джисока забегал, а сердце заухало чаще, волнительнее. Он отчаянно желал ответов на свои вопросы, но Джуён вёл себя странно: просто молча сидел и глядел в самую душу. Палец его выводил невнятные узоры сначала на виске Джисока, потом на щеке, подбородке. Щекотка касания опустилась ниже к горлу и вороту, пропитавшейся потом и пылью рубахе.              — Надо тебя переодеть, — вдруг сказал Джуён и начал методично и неторопливо вынимать пуговицы одну за другой из их прорезей. У Джисока не было слов. Он просто наблюдал за тем, как шея его, грудь его — жизнь его — обнажалась, становилась беззащитной перед чужим взором и силой. Но не это сейчас волновало.              Джисок не выдержал и схватился за запястье Джуёна:              — Скажи мне, пожалуйста, что стало с Чонсу. Почему ты так говоришь о нём?              Джуён замер, внимательно глядя на Джисока. А потом склонился — близко-близко.              — Потому что Чонсу на обратном пути встретил меня, — и с губ его не сорвался жар человеческого дыхания.              Джисок вдруг поник и рука его разжалась, безвольно опала обратно на постель. Ему больше не было ни страшно, ни холодно — только больно.              Больно, когда Джуён признался тихо-тихо, что Чонсу больше нет.              Больно, когда Джуён приник к его шее: уткнулся сначала холодным кончиком носа чуть выше бьющейся жилки, а потом впился в неё клыками, разрывая плоть. Джисок только судорожно вздохнул, втянул носом воздух, прежде чем голова стремительно закружилась, а кровь начала хлестать из шеи, окрашивая белую рубашку в алый.              В конце концов, на большой дороге он тоже встретил нечто, к которому не был готов.              И нечто это оказалось вовсе не человеком...       

***

      Ресницы затрепетали, но открыть глаза казалось непосильной задачей.              Был звук.              Какой-то противный, ритмичный, повторящийся — он никак не замолкал.              Что-то крошащееся приземлилось на щёку Джисока и вырвало его из слабых объятий неосознанности: он распахнул глаза и увидел огромное ночное небо, простирающееся прямо над ним.              А потом появился Джуён.              Он был занят и не обращал внимания на Джисока: слонялся и разгибался, заносил лопату над чем-то и всё взмахивал, взмахивал, взмахивал ей, будто копая.              Но что он копал?              Губы вновь неприятно сохли и слипались меж собой, во рту стоял отвратительный металлический привкус и сил не было ни на что. Даже просто держать глаза открытыми требовало невероятных усилий. Было холодно. Очень.              Небольшой комок земли снова приземлился рядом с Джисоком, и наконец пришло осознание:              Джуён закапывал его.              Джисок жадно прислушался к ощущениям и понял, что лежит в чём-то твёрдом и деревянном, напоминающим гроб. Нижняя часть уже была закрыта, скрывая половину его тела во тьме, а вторая до сих пор пока ещё оставалась распахнутой.              Джуён вдруг перестал заниматься своим делом и заметил, что Джисок не спал.              — Всё-таки очнулся? — спросил он и посмотрел прямо в глаза.              Джисок не хотел вестись на эту игру — он обещал себе, что не будет, но желание знать было слишком губительным, слишком страшным.              — Зачем ты делаешь это? — хрипло прошептал Джисок, не уверенный в том, услышат ли его вообще. Не уверенный в том, о чём вопрошает: зачем Джуён убил Чонсу? Зачем закапывал его теперь живём? Зачем пил кровь? И почему не убил сразу?              — Почему оставил тебя в живых? — понял по-своему Джуён и склонил голову к плечу. — Потому что ты рассказал про своего друга. Меня тронуло твоё отчаянное желание его найти, несмотря на то, что ты сам находился при смерти. Я решил: может жизнь с кем-то вдвоём не так и плоха, раз люди так цепляются друга за друга? Одиночество мне осточертело уже слишком давно. А ты... Просто оказался под рукой.              — И всё? — неверяще пробормотал Джисок.              — И всё, — Джуён кивнул. Он простоял с секунду, глядя на Джисока сверху вниз, а затем схватился за рукав своей рубашки и задрал его — на белоснежной коже затягивался след от пореза. Алые следы сворачивались и багровели. — Я напоил тебя своей кровью. И ты умрешь. А потом воскреснешь и будешь жить так долго, что проклянешь свою жизнь.              Джисок перевёл взгляд с Джуёна на безоблачное звёздное небо и вдруг понял, что плакал: по щекам его катились горячие слёзы.              Чонсу, который был единственным лучиком света в его жизни, Чонсу, ради которого он отправился в это заведомо рискованное путешествие, теперь лежал где-то мёртвый и опустошённый. Одинокий. Джисок же без своего ведома был обречён на вечную жизнь с монстром, который и лишил жизни Чонсу.              — Просто убей меня, — попросил Джисок, чувствуя, как лёгкий ветерок обдувал влажные дорожки на его щеках.              — Нет. Я убивал слишком много: для еды и ради забавы. Это уже давно перестало утолять мою скуку. Но вот ещё один кровопийца в такой глуши, — Джуён замолк и на губах его вдруг расцвела улыбка: — это звучит гораздо интереснее.              — Я не стану таким как ты — я убью себя! — в сердцах ответил Джисок. — Даже если воскресну, буду убивать раз за разом, пока не сживу со свету плоть. Я не хочу... Не хочу становиться монстром, — и посмотрел в сверкающие глаза Джуёна.              — Ты и вправду такой отчаянный, но не волнуйся, — Джуён затих на мгновение и присел на землю у гроба. — Я позабочусь о том, чтобы твоя жизнь не оборвалась раньше времени, Джисок. Даже такому монстру как я вечность в одиночестве невыносима. Тебе просто не повезло оказаться на дороге в эту ночь и стать моим спасением. У всех в жизни случаются неудачи, даже у самых везучих и богатых, — он потянулся, и крышка гроба с грохотом захлопнулась раньше, чем Джисок успел что-то понять. Отчаянный крик из последних сил сорвался с губ, но деревянная стенка уже отрезала его от окружающего мира.              «И ты умрешь. А потом воскреснешь и будешь жить так долго, что проклянешь свою жизнь».              Джисок выдохнул и почувствовал себя безвольной куклой. Он больше не шевелился, не пытался разглядеть что-то во тьме, не кричал.              Он только слушал:              как лопата пронзала землю и швыряла её              как комья падали на крышку гроба              падали              и падали,              погребая его заживо под земльёй...              Обрекая его на вечность              монстром.