Шизофрения прогрессирует только ночью

Глухая боль в спине пронзала все тело, обкручивала колючей проволокой и не давала вздохнуть. С каждым вырванным пером, крылья все больше становились похожи на жалкие обрубки, торчащие из спины. Ангел держался руками за плечи. Сам весь скрючился и тихо всхлипывал. Синие волосы закрывали вид на раскрасневшееся от слез лицо. Оно не щадит никого. Грубые ботинки бьют по спине слишком грубо, а щипцы уродуют крылья слишком резко и больно. Так, что не получается опомниться, передохнуть. Но за грехи нужно платить. Даже за самые маленькие. Здесь виноваты во всем, что не понравится ему. А ему мало что нравилось. Каждый, кто ослушался - становился падшим ангелом. Ему вырывали перья, ломали косточки на них же, ну и наконец их прогоняют от сюда без возможности вернуться. Навсегда. Ангела ведут к самому краю. Что за ним никто не знает. О таком не говорили, даже если бы и знали. А если бы знали, то только через свою шкуру. Других вариантов нет. Потому что оно видит все. У него есть глаза везде и от него не скроешься. Но ангел как то скрывал на протяжении многих лет. У него получалось. Но всему когда то приходит конец. Ангел готов на любые мучения. Ради десяти лет проведённых в любви и искренне счастье, можно пойти на многое. Даже на падение с огромной высоты. То, что осталось от крыльев билось с бешенной силой, но не помогало. Уже ничего не поможет. Под веками рисовалась лицо любимой. Ангел, уже падший, клюнул носом о землю. Глаза открылись. Было видно небо. Не хотелось его видеть. Каким чудом удалось очнуться, одному лишь Богу известно. Уже понятно, что ему известно все. Дышать тяжело. Из лёгких вырывается хрип и свист. Он вздохнул. Что то сбоку шилохнулось от греха подальше. От греха. Он тут был. Сидел прямо на подоконнике заброшенного здания, перебирая край юбки. Ангел дернулся, хотел подняться, подойти, дотронуться в последний раз. Но слишком сильно болит. Теперь и в сердце. - Не надо, Дорадо, - его имя из её уст звучит слишком хорошо и сладко. От удовольствия можно закатить глаза. По шее пробежали мурашки. Дорадо - созвездие Золотой Рыбы. Ангелу шло. Янтарные глаза похожи на чистое золото. Его имя звучало слишком редко от неё. Дорадо готов умирать в душной комнате заброшки, грязной и пыльной, истекать кровью и задыхаться, если она будет рядом. Почему она так далеко? Три шага сравнимы с пропастью в три километра. Хотелось позвать, произнести её имя, но оно слишком длинное для выдохшихся лёгких. Дорадо перевёл взгляд в её глаза и потянулся к ней рукой. На его руку прилипли окровавленные перья. - Кассиопея, - все таки получилось. С запинками и чуть ли не разжованное по слогам, но её имя. Кассиопея села рядом с ним и сложила руки на коленях. Пальцы нервно крутили кольцо с созвездием Золотой Рыбы. Её лицо все еще оставалось спокойным. Он знал, что внутри все совсем по другому - рушится и взрывается. Всегда спокойная Кассиопея была такой только на вид. Слишком много переживала и думала, что все не так и не то, чем кажется. Глаза слипаются, но Дорадо старается продолжать смотреть на неё. Кассиопея смотрела в ответ. Всеми глазами. Даже чёрным глазом-протезом. Кассиопея прижала его руку к своим губам и что то шептала. Может молилась? Хотя ей это не свойственно. Она ненавидит несправедливость, а оно состоит из этого. Дорадо еще раз шепчет её имя. Беззвучно, одними губами. Но она слышит его. Наклоняется и носом утыкается в шею, продолжая что то шептать. У Дорадо звенит в ушах. За звоном ничего не слышно. Можно только чувствовать, как жёлтые и невероятно длинные волосы укрывают его, прямо как одеяло. Её слезы капают на шею и Дорадо вздрагивает. Кассиопея дернулась вместе с ним. Нельзя так пугать. Она смотрит в янтарные глаза и что то говорит. Опять не слышно. Дорадо ничего не слышит. - Люблю! Слышишь? - от громкости можно оглохнуть, но для Дорадо это что то на грани слышимости. Он кладёт руку на её щеку. Кассиопея хватает его за запястье. На правой половине лица остаётся отпечаток его кровавой руки. Рука съезжает дальше. Из последних сил он сжимает её волосы на затылке и тянет на себя. Кассиопея не перестает целовать его щеки. И вообще все лицо. Слишком сильно, слишком много. Дорадо мычит, сжимая её волосы. Сказать ничего не получается. Кассиопея чувствует, что хватка резко ослабла. Рука с грохотом опустилась на пол. Его глаза сами по себе закатились и закрылись вовсе. Дыхание становится реже и спокойнее, не как минуту назад, а потом совсем пропадает. Созвездие Кассиопеи - то, что он видел всегда и даже перед смертью.