NEXUM

      Кабинет в Министерстве Магии был стерильным и безликим. Гермиона сидела за столом, перед ней громоздились стопки пергаментов, отчётов и черновиков законодательных поправок. Воздух пах пылью и озоном от многочисленных самопишущих перьев. Она погрузилась в работу с той же одержимостью, с какой когда-то изучала их симбиоз.       Её закон, «Акт о Магическом Возмездии», был написан на крови и боли. Её крови. Её боли. Теперь она видела его изъяны с пугающей ясностью. Он был грубым инструментом, молотком, где требовался скальпель.       Она выводила чёткие, юридически безупречные формулировки:       «Поправка 7.1.3. Критерии пригодности реципиента.       а) Лицо, признанное реципиентом, не может находиться в прямом подчинении или в прямой материальной зависимости от лица-донора до момента вынесения судебного решения.       б) Процедура передачи магии должна быть отсрочена на срок не менее шести месяцев с момента вынесения решения для проведения независимой психологической и магической экспертизы обеих сторон на предмет скрытых форм принуждения или манипуляции.       в) Запрещается совместное проживание донора и реципиента до стабилизации магического трансфера, за исключением случаев, когда будет доказано, что раздельное проживание представляет непосредственную угрозу для жизни одной из сторон. Проживание осуществляется в нейтральной, контролируемой Министерством локации.»       Каждое слово было щитом, который она выковала из своего опыта. Она закрывала лазейки, которые превратили её жизнь в ад, обставленный бархатом и золотом.       Параллельно она работала над научным трактатом. Он был сухим, безличным, наполненным таблицами и графиками. «Статистический анализ долгосрочных последствий принудительного магического симбиоза на основе анонимных данных за 2003-2005 гг.»       «...в 78% случаев наблюдается формирование патологической психологической зависимости, не связанной напрямую с магической необходимостью. В 65% случаев фиксируется развитие синдрома, условно обозначенного как «стокгольмский симбиоз», характеризующегося...»       Она писала о себе, о нём, об их чудовищном танце, как о наборе клинических симптомов. Это было единственным способом не сойти с ума. Превратить личную трагедию в безличные данные. В урок. В предостережение.       

***

      В это время в одном из самых мрачных и дорогих баров в центре Косого Переулка, куда не ступала нога случайного посетителя, Драко Малфой проводил собственное «исследование». Сидя в затемнённой кабинке с Забини и Ноттом, он медленно вращал в руке бокал с виски, его взгляд был мутным и острым одновременно.       — Итак, — растянул Теодор Нотт, развалившись на бархатной скамье, — наша птичка упорхнула обратно в своё министерское гнездо. Собирается починить закон, который её же и сломал. Поэтично. И до чертиков скучно. Где драма? Где скандал? Где взаимные попытки отравления?       — Она исправляет системную ошибку, — голос Драко был ровным, но в нём слышался лёгкий хрип. — Характерная черта Грейнджер. Если она провалилась в люк, её первым побуждением будет не выбраться, а провести инспекцию всех люков в городе и заставить их заварить.       Забини, невозмутимый, как всегда, отпил свой бурбон.       — Рационально. И беспощадно по отношению к себе. Ты в курсе, что она запросила в архивах все дела по своему закону? Готовит масштабный разгром.       — Пусть развлекается, — Драко махнул рукой, но его пальцы слишком крепко сжали бокал. — Давайте о другом. — Он достал из внутреннего кармана мантии тонкий, изящный фолиант и швырнул его на стол. — «Ильверморнин: История школы, где магия нашла равенство». Чтиво для сентиментальных идиотов.       Нотт поднял книгу с притворным интересом.       — О, американцы. Они думают, что могут решить все проблемы, построив школу получше и назвав всех «равными». Мило. Наивно. Как они представляют себе дуэль между отпрыском старого чистокровного рода и каким-нибудь... магглорождённым фермером? Они будут бросать друг в друга початки кукурузы?       — Основана волшебницей и магглом, — прошипел Драко, его губы искривились в гримасе, которую он, вероятно, считал улыбкой. — Романтично. Они, должно быть, целыми днями пели песни у костра и обсуждали, как преодолеть предрассудки с помощью взаимного уважения и совместного мыловарения.       — Звучит ужасающе, — флегматично заметил Забини. — Хотя, мыловарение может быть прибыльным бизнесом, если найти правильную нишу.       — В этом-то и вся суть, Забини! — Драко ударил ладонью по столу, и бокалы задребезжали. — Они построили свою утопию на песке сентиментов. А что происходит с замками из песка? Их смывает первым же штормом. Первым же настоящим чувством. — Он откинулся на спинку, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Настоящая сила... настоящая связь... она рождается не из равенства и не из романтики. Она рождается из грязи. Из ненависти. Из необходимости выжить, вцепившись друг другу в глотку. Она рождается в крови и боли, а не в совместном пении гимнов!       Он говорил с такой яростной убеждённостью, что даже Нотт на секунду замолчал. В его словах не было защиты их с Гермионой ада. Это было его эпитафией ему. Признанием, что их чудовищный союз был в тысячу раз реальнее, глубже и прочнее любой сказочной утопии.       — И что же? — мягко спросил Забини. — Ты предпочёл бы остаться в своей крови и боли?       Драко замер. Вся ярость вдруг ушла из него, сменившись той самой, знакомой пустотой. Он опустил взгляд на свой бокал.       — Это не вопрос предпочтения, — тихо сказал он. — Это диагноз. Некоторые организмы могут жить только в экстремальных условиях. В кипятке или в вечной мерзлоте. Пересели их в умеренный климат, и они умрут от скуки.       Он допил виски до дна и поднялся.       — Я в аду. Но, по крайней мере, это мой ад. Со своими правилами. Со своим... вкусом.       Он бросил на стол несколько галлеонов и вышел из бара, оставив своих друзей в тяжёлом молчании. Его уход был таким же театральным и полным безнадёжности, как и всё, что он делал.       Нотт наконец выдохнул.       — Ну что ж... Полагаю, это прогресс. Раньше он просто пил и молчал. Теперь он пьёт и читает нам лекции об экзистенциальной природе своих страданий. Скоро, глядишь, начнёт писать сонеты.       Забини покачал головой, наблюдая, как удаляется фигура Драко.       — Он не пишет сонеты, Тео. Он пишет собственный некролог. И, боюсь, это будет самое честное, что он когда-либо сделал.       А тем временем, в своём стерильном кабинете, Гермиона выводила очередной пункт поправки, который навсегда должен был предотвратить появление новых таких пар, как они с Драко. Она спасала мир от их любви. А он — хоронил её с почестями, подобающими её чудовищному величию.