Эксперимент над чувствами

Ich liebe es mit Haut und Haaren

Ich liebe es bei Kerzenschein

Ich liebe es auch ohne Luft

Ich liebe es wie Gott es schuf

Ich liebe es gewissenlos

***

      Мигающие лампочки на стенах иногда полностью погружают комнату во мрак. Но что-то в них меняется, когда смертный приоткрывает глаза — застывают ровным свечением. Рикошетят в пространстве, устремляясь испепелительным лучом в дрожащую поверхность стола.       В лёгкие проникает смрад холодных микстур.       Металл на запьястях. Плечи сжаты. Ноги скованы.       Лязг, но тело не подчиняется. Лишь воздух отхаркивают, когда пытаются вновь. И снова. До того момента, пока не решают присмотреться.       Серые стены. Потрёпанные шкафы. Колбы на столах в слизи. Блестящие предметы с отпечатками.       Воздух тяжёлый, но кажется, что и нет его. Дышит через рот. Тихо. Насколько вообще возможно. Только и слышно стук сердца в загробной стерильности, который эхом отбивается в столе.       В одном из углов видна дверь — ручка, не больше. Она вздрагивает, словно боится подступающих шагов призрака. Всего-то скрежет с иной стороны. Как если бы не ногти — ножи по доске. А после всё стихает.       Рот закрывают. Пульс в висках как шум.       Хлопок сжатых петлей пропускает зиму, и вместо снежинок влетает дым. Густой. Чёрный, как и тело в тенях. По полу тянется туман, где уже не видно узор плит. И единственный шаг, ведь дальше не ступают.       Прежде, чем увидеть лицо во мраке — янтарный свет, где змеиные зрачки смеются.       Человек сжимает челюсть, вновь дёрнувшись. Кожа краснеет, когда рвёт, а металл обжигает натёртую рану.       — Не беспокойтесь, — шурится блеском, — мистер Мурингтон.       Тот даже не успевает войти в лабораторию, как в ответ койка скрипит.       — Что за чёрт? — глухо, да с такой подавленностью, что скрежет кажется мягче.       А в ответ смешок. И рожа наконец-то является во всей своей уродливой красе.       Дым сползает с острых черт, обнажая бледность мертвеца с загаром человека. Едва заметные морщины, но года меньше пятьдесяти. Словно учёный, но не халат — плащ поглощает свет. Как сама Смерть послала оккультиста в Рай, который пропах безнадёжностью с привкусом чего-то такого, что нельзя словить в стекляшку.       Но ни сухость, ни острый нос, ни даже сальные волосы не определяют особу — едкая гарь опережает мысли рыцаря, а ядовитый жёлтый завершает образ.       — Врага нужно знать в лицо, — тень рассеивается, пока приближается на сантиметры.       Воин привстаёт, осматривая некроманта со смолистых прядей по плечи до самой обуви с какими-то алхимичискими штанами, сразу завалившись обратно на спину. Сдерживает выдох.       В книгах, в Академии, в рукописях — нигде не упомянался Монстрокс. Лишь с уст древнего мага, проецируя воспоминания на экране. Но и без этого Клэй почему-то точно знал, кто перед ним.       Темнота заменяет светило. Нависая над прикованным, зубы сверкают остротой. Будто он землю ел, пока вылазил из своего мира.       — Где я? — дёргает ногой, а она тянет болью.       — Обычно спрашивают о том, что с ними, — неожиданно мягкая полуулыбка.       — Главное не знать, что сейчас с тобой будет, — рывком тянет руку.       Операционный стол зойкает. Прутья с отвращением щёлкают. На мгновение тот замирает, следя за сжатой ладонью.       — Не стоит быть таким самоуверенным, — понижает голос: — Ты не в том положение.       Хрип — железо подпрыгивает. Монстрокс отходит, пока человек пытается выбраться. Сводит руки за спину, хмурясь. Не вздрагивает от стука об пол. Шкребёт изнутри, когда Мурингтон делает удар, хотя скован — пластинка кряхтит, словно чуть-чуть и отлетит. Но он не мог. Железо на запястях в крови.       — Пытайся сколько хочешь, — фыркает, отвернувшись. — Грубость здесь не союзник.       В ответ молчание. И слабый удар — восстанавливает дыхание, запрокинув голову в свет.       — Где я? — повторяется.       Пробирки звякают.       — Это важно? — кривится.       Смертный игнорирует его. Всё смотрит по сторонам, не чувствуя на руках привычного тепла перчаток. Даже покалывания нет, словно нет трещин и блёсток, которые смешиваются с красными разводами.       Миг. Не успевает думать — тень свыше.       Лампочка блекнет, светя так же ярко.       Скрип закрытой двери.       Мурингтона хватают за ворот футболки — в иной руке скальпель. Дёргает ногой, всего-то натянув штанину, под которой образуется новое покраснение. Глаза светятся желтоватым свечением, но это всего лишь лампа над ним.       Стены поглощают треск.       И на пол падает огрызок тряпки. Её дорывают, плотные нитки стают огрызками. Теперь футболку нельзя назвать таковой — дорезают рукава.       Не то, чтобы тот стыдился — скорее с непониманием следит за врачебным оружием. Это щекочет — "врач" вертит острость с нежностью мясника. Изучает раны и шрамы на смуглой грубости. Вознеся над ним палец в золотом ободке, проводит по чёткой линии груди — от ключиц и до солнечного сплетения. Оставляет след нажатия. Пометку чёрными лапами.       Клэй ёжится. Лишь дышит, когда чувствует в его пальце собственный пульс. Морщится, заприметив мерзкую лыбу. Некромант явно наслаждается адреналином, который заперли в цепь.       А тот смотрит. Смотрит и смотрит... искажение задумчивой гримасы. Серебро безвольно болтают в правой руке. Переносят в другую, ей же упиревшись. Рыцарь застывает, когда за тёмной фигурой скрывается лампочка. Что маг заглядывает внутрь, изучает глаза. Глаза...       Привязанный жмурится уже от хриплых звуков. Только вот Монстрокс поднимает свли угольные конечности. Плащ шуршит.       — Синие... Это странно, — шепчет, большим и указательным пальцем обнажая глазницу объекта.       Зрачёк дрожит. Сужается. Где-то по краям виднеется блеск, но он кипит глубоко внутри. Метается с одной стороны в другую — пару мгновений перед тем, как намертво замереть.       — Не такие, как у неё, — голос заставляет напрягать слух. — У неё земля, а ты...       Выдыхает — и ресницы вздрагивают.       — Глаза неба, когда в роду нет голубоглазых? — ближе. — Забавно...       Чернокнижник выпускает орудие спасения. Металл об металл — звон.       Его острые наконечники, если так можно назвать ногти, дрожат то ли от злобы, то ли от восхищения. Тянется к шарику. Сбить контроль, который так тщательно держат. Зрачок бегает по белому пространству, от чего "исследователь" тянет уголок губ вверх.       Стук.       Мурингтон дёргает головой, ударяясь об койку. Руки второго застывают, будто прямо перед ними вырвалось что-то ценное. Мечник сжимает челюсть, глухо рыча. Смотрит со страхом, который сложно назвать испугом — смесь ненависти и презрения. От сравнения или вторжения — не понять.       Вместо раздражения Монстрокс потирает ладони. Возвращает себе скальпель, не отходя.       — Нет-нет... — убаюкивает, укутывая туманом. — Смотри, Мурингтон, смотри, и ничего не упускай.       Сдавленный писк смеха звучит неправильно.       — Ты же за всем следишь, не так ли, — чуть мягче, — соколёнок?       Воин на секунду о чём-то задумался, бледнея от собственных мыслей; возвращает зрение, выпустив того из единого вида. Звякает — попытка прорваться. А тот не реагирует, если не учитывать усмешки.       Только вот он вновь отходит. Копошится по столам, толкает ящики. Тёмно-серое одияние сливается со стенами, которые изредка гаснут. Продолжает рыскать, булькать чем-то и бубнеть под нос.       Мечник оглядывается. Опять ничего полезного. А от своего вида заметно, как под рёбрами стучит сердце. Оно бьёт по телу, и это ощущается запредельно громко. Пульсирует в ушах, и второй мог бы слышать.       Прикрывает глаза. На мгновение, чтобы сосредоточиться. Нет, нет сил. Нет магии. Не его.       Приходиться слушать дальше. Гудёж техники над ним, и что человек-труп не смолкает. Под нос не мурлычит — язык змеи по зубам:       — ...только тогда, когда я тебя мучаю... — пропевает то, что слышат только стены.       На этот раз звуки заканчиваются, не учитывая хруста костяшек. Тишина, да и только. Хотя тот принялся по новой переливать что-то из одного сосуда в другой.       — Разве ты не спросишь, что я задумал и прочую ерунду? — начинает говорить.       Вздох. Не тяжёлый, но достаточный, чтобы ощутить наэлектрезованный воздух. Слова могли бы пропустить, хотя Клэй неожиданно не смалчивает:       — Нет, — почти смирившись, но это ложь.       Тот кивает. Едва, а жест был. Кусает сухие губы, осторожно набирая субстанцию в шприц, часто останавливаясь.       — На твоём месте каждый хотел бы знать причину, — упрёк.       Ни капли любопытства. Некромант сжимает стекляшку.       — Что, вообще не интересно?       Ничего.       — Мне что, учить тебя нужно, как вести себя перед главным врагом? — еле поворачивает к нему голову, тут же вернувшись к своему.       Хрипло выпускает дух из легких, как попытка смеха в истерике. Осматривает жидкость. Зеленоватые пузырьки с фиолетовым слоем. После прозрачность. Почти.       — Что ж, тогда я без просьбы отвечу, — наигранно высоко тянет ноты, тут же прошипев: — Чтобы знал на будущее, как стоит себя вести в таком положение.       Звучит хихиканье. Или попытка казаться дружелюбнее, хотя, даже не видя лицо, можно понять, как тот не может не сказать.       — Что же такого поведать... — крутит в руках иглу. — Знаешь ли ты, что существуют способы перепрошивки сознания?       Клэй не прекращает слушать потолок. Явно знал, что и без него начнёт разговор. Только слух... хотя бы сейчас работает правильно.       — Как техника, да. Пришлось начать разбираться... — прокашливается, сменяя голос: — А магия, по сути, та же.       Скалится. Слышно трение зубов.       — Но в тебе она не та. И если её правильно вскрыть... — отлипает от пыльный поверхности. — Да, возможно. Сила или тот, кто эту силу носит...       Оборачивается. Запах пепла настигает раньше. Дышать чаще, чтобы вытолкнуть смрад, но задыхаться собственной испариной, которая пропиталась железом.       Расстояние сокращается. Небрежные, но какие-то вычурные, шаги преодолевают несколько плиток — и вновь затмение. Как смотрит в лико, бледное от лампы, хотя сам как мрамор. Грязный белый.       — Мистер Мурингтон... — по-докторски выдавливает, — ...может быть больно. Но не сейчас.       Лжеисследователь осматривает жидкость. Улыбка тянется всё шире. С кончика иглы стекает капля. От неё идёт лёгкий пар.       — Что ты...       — Спокойнее, — перебивает. — Особое лекарство.       Не успокаивает.       "Врач" смотрит на тело "пациента", словно видит сквозь кожу и сосуды.       Грудь Мурингтона напоминает живой холм, который вздымается на каждый вдох. Иногда короткий, иногда — длинный, но никогда ровный.       Операционный светильник просвечивает насквозь. Можно было заметить каждое вздрагивание стойкого, но травмированного тела. Что замирает на миг — это видно. А свет проходит дальше. Как если бы был прицел на самое главное; то, что бьётся в ожидание худшего.       Наконец-то Монстрокс перестаёт его осматривать; склоняется, заприметив идеальную точку. Прикладывает холодную руку к его плечу, а после ведёт ниже. Когтями нащупывает что-то и замирает. Ему даже не нужно поднимать взгляд на прикованного — тот взглатывает, когда оставляют красную точку.       — Не знаю, насколько мне хватит вещества... — игла медленно входит в необработаный участок, — ...но думаю, что проблем не возникнет.       Из сосуда начинает исчезать содержимое. На поршень давят медленно, но шприц опустошается намного быстрее.       В теле инородность. Будто капилляры раздуваются, а покров стаёт тоньше. Плоть стаёт то ватной, то как из бетона. Лишь в заряженых руках отзывается потерянный импульс противоядия.       Клэй не дёргается. Только, увы, никакие знания не помогают — не знает, как описать вещество. Слов нет для названия. Не чувствует боли от иглы, кроме покалывания.       И не замечает, как острый наконечник покидает его. Участок прокола слабо напоминает о себе. Больше ничего сказать нельзя.       Ответов нет. Как обычно.

###

      Как-то темнеет. В глазах рябит от звонка в ушах. Распад камней — но это иллюзия. Ещё стук — тело подпрыгивает. Монстрокс поднимает стол и чуть наклоняет, надавливая на нужные рычаги. Почти буднично.       Губы дрожат. Клэя держат за щёки, пока теряет краски. На свете слишком белый. Слишком. Слишком...       Голова безвольно укладывается обратно. Мир стеклянеет, и теперь в стенах видны не трещины — разломы, за которыми слышна привычная база. Как если бы он лежал в кровати и слушал жизнь Фортрекса. Но сейчас холод под телом кажется тёплым. Не в груди.       На организм давят лезвием. Пробираются под кожу волнообразным откликом, где каждый миллиметр становится будущим разрывом. Маленькое острие проникает полностью, вынуждая выгнуться.       — Плотно, — цидит Монстрокс.       Движения не стают резче; возможно, просто растягивает момент. Сквозь пробоину виднеется покраснение, будто вулкан заставляют извергаться. Смрад плоти в поте притупляется перед свинцовой тяжестью нагретых монет.       Глаза не слезятся — краснеют. Воин издаёт хрип, который цепляется за что-то острое. Едва сдерживается, чтобы не дёрнуть ногой — сжимает челюсть до боли.       — Ты что вколол?.. — горло опустошается.       В ответ улыбка. Прежде, чем подать знак, ведёт чуть ниже. Ткань отделяется друг от друга — как треск.       — О, ничего такого, — останавливается. — Я заметил, что ты долго не отключаешься. В принципе.       Блестяшка скользит не ровно — без сопротивления продлевает путь.       — Решил помочь, — опять резко.       И вправду — шок мышц накладывается слой за слоем. Голова гудит тревогой, а не выпадает из бодровствования. Не может упасть без сознания. Адреналин, который работал на него, пропитался перенапряжением. Всё кричит о просьбе впасть хотя бы в транс. Клэй не позволяет без своего же решения.       Тонка линия. Она пульсирует, пока скальпель возносят — с него стекают капли. Падают на тело в судрогах, где пошевелится всё так же невозможно. Каждый стук ощущается разбитой тарелкой.       Некромант ведёт пальцем — а оливковый цвет не скрывает продавленность. Организм под ним стаёт горячим — система работает неправильно.       — Не подскажешь ли, что где? — тембр растягивается, намеренно презрительно: — Ты же во всём "лучший".       Взгляд поддопытного цепляется за лампочку. И при всей тяжести видит нить напряжение. Кажется, что в сосуде лихорадочно бьётся муха. Крылья испаряюися, и она под давлением плавится.       Только проморгавшись — пятно исчезает. Не за что зацепится. Инструмент входит обратно в разрез — давит глубже.       Рыцарь обезвоженно открывает рот:       — Подкожно-жировая клетчатка... Фасция... — кряхтит, сохраняя последние клетки рассудка.       Стаёт больно — от знаний, применяемых в помощь мучителю. Острие протискивается, почти достигнув кости. Оно крутится, словно стал тем мясом, которое обычно готовит Эклер с самым большим и острым ножом.       — Мышцы... Грудина... — выдыхает свистящим холодом, — Плевра...       — Молодец, — шепчет голос над ним.       Не отвлекаясь, некромант убирает орудие пыток. Железо в багряных разводах — ударяется возле туши в ознобе. Ногти тоже красные, хоть и не видно от чёрной магии.       — Тимус... Перикадр... — едва может говорить от болезненного хрипа: — Сосуды...       Он закатывает глаза. Синие зрачки осушаются, словно океан; стают светлее и светлее, будто его что-то покидает.       — Сердце... — зубы стучат друг об друга, пока мышцы сокращаются агонией.       К жжению прикасаются ладонью, проталкивая короткий порыв ветерка.       — Что ж, мистер Мурингтон, вам положено пять с плюсом, — наклоняется. — Но я бы поставил единицу. Для мотивации.       Двигаться нельзя. Смертный это знает, а тело предаёт.       Шарпает ногой, лишь сильнее раскрывая рану.       Монстрокс суёт когти в разрез. Натренерованные, пульсирующие теплом, грудные мышцы сжимают фаланги. Тянется как можно глубже. Будь на нём перчатки, то только в грязи.       Почти вскрикивает, но сохраняет достоинство. Если оно есть в этом измерение. Клэй изгибается, словно если запрокинет голову достаточно, то и шея хрустнет. Чтобы не видеть. А чувствует.       Это проклятье, чувствовать всё больше положенного?       — Нет-нет, — как к ребёнку обращается. — Ты должен смотреть.       Его берут за волосы. Тянут, как бы отрывая. Некромант всего-то приподнимает голову, всё же заставляя наблюдать.       Рана приоткрыта. Из под неё видно лишь красное месиво. Мясная текстура и что кожа слезла. Запах свинца. Оно слишком пропитывает воздух. Из него будто гниль выходит, которую достают руками. Но тот не копошится, рассматривая вид командира.       Звякает металл. Исследователь подносит скальпель к губам напротив — и заставляет держать. Привкус собственной крови стекает к подбородку. Резкий удар по сознанию — тело немеет. Пытается уйти хоть в сон, хоть в лимб — и его разум насильно выталкивает обратно. Не позволяет.       Клэй едва проводит языком по морозному предмету, который пропитался его же теплом — и отхаркивает с силой куда-то на пол. Кафель мог бы разбится, на нём лишь кокценаллиды собираются в кучу. Уста воина покрыты собственным вкусом.       — Не спи, не спи... — говорят изнутри. — Мы ещё не нашли то, что нам нужно.       Голова ударяется об койку. Дышать тяжело, не дышать — ещё хуже. От этого туман над ним смеётся. Тянет лапы.       Опять в тело. Опять ногти шкребут изнутри, пытаясь за что-то зацепиться. Опять рвут, и всё подчиняется. По груди течёт кровавая река. Она спадает ниже, оставляя липкий след.       Сдавленный стон, как скрежет. Гланды першат крошками, пока выдавливает звуки.       Пробираясь в глубь, Монстрокс раздвигает дыру. Руки насквозь пропитаны чужим пульсом. И замирает. Оглаживает косточку, и его словно бьёт током. Импульс проносится вспышкой, заряжая волосы электричеством. Возникает усмешка, обнажая зубы.       Стол вздрагивает, когда Мурингтон рвано дышит. Полностью заполняет лёгкие огнём, ощущая холод изнутри.       — Терпи, — приказ. — Ты должен...       Слова были не закончены. Или он не услышал того, что сказал тёмный маг. Поэтому кривится от запахов и шума. Шипение внутри. Даже тот отстраняется, перестав тянуть за кости.       Нет, отключится не выходит. Зато боль есть. И треск.       Нечто в груди щиплет. Оно давит весом, заполняя собой весь его организм. Стаёт всё больше и ярче.       — Сердце... — некромант разряжает атмосферу восторгом.       Прикованный не может посмотреть в себя. Но этот ток... уже не в руках. И не был.       Там, где должен быть главный орган, то, что метафорически нарекают чувствами — сгусток энергии. Оно сжимается. Оно расширяется. Оно трещит перенапряжением, как перед ударом молнии и последующим раскатом грома. Оно заряжает воздух.       "Врач" поднимает ладонь. Тянется ближе — без касания кожа покрывается мурашками. Ближе и ближе, и сам дрожит от сингулярности, которую излучает рыцарь. Пальцы почти трогают искру...       Вспышка света. Комната освещается ударом тока. Синее свечение не притупляется.       На койке особа быстро слабнет, пока его захлёстывают судроги. Силы, которых и не было, на этот раз точно исчезают. Пространство туманится, искрясь частицами. Напряжение спадает, а слух притупляется. Он пытается не сомкнуть глаз, но болевой шок захлёстывает.       Микстура больше не может держать в сознание. Может, его энергия опять включила противоядие. Поздно, очень поздно...       Он не может видеть, но напротив него дымится плоть. Живой мертвец отлетел в стену, и теперь сидит, продолжая коротить от замыкания. Плечи дрожат. Таков смех. Тихий, почти безжизненный, зато после громче, разбивая пробирку, которая и так треснула.       — Боже! Боже! — как не в себя кричит в потолок. — Это оно, оно!       Истерика не кончается. Но для человека слова искажаются.       — Ты не воин, нет, лучше! — тремор рук. — Зачем одно, когда можно взять всё?!       Статика покидает субъект. И, даже когда Клэй закрывает глаза, Монстрокс не может заглохнуть, как надоедливая саранча:       — Идеальный, — отхаркивает кровь в чужих блёстках. — Идеальный...

***

      Удар в воздух, но попалает в длинную подушку возле. Попытка за что-то схватится, но лишь причиняет боль. В руках опять заряд. Футболка, которую всё же одел перед сном, прилягает влагой. Не вязкой, зато ледяной.       Клэй едва стягивает с себя одеяло — руки покалывают, не позволяя сделать ускориться. И отпускает так же быстро — пальцы сами разжимаются. Одна, вторая нога на полу. Или его нет. Но он встаёт — хватается за шкаф возле, сползая вниз. Выравнивается, а колени дрожат. Придерживаясь за дерево, подходит ближе.       Грудная клетка распирает. Словно в ней трещина, из которой продолжают сочится искры. Он смотрится в зеркало: не может нормально себя видеть. А оно всё теснится. Хочет сцепится ладонями — вместо того тянет ткань.       Ничего. Тьмяная луна освещает мускулистую грудь, где ничего нет. Только давние шрамы, некоторые новые, тонкие расколы от пережитого освобождения... никаких признаков вмешательства. Он поднимает руку и кладёт поверх, где некогда был разрез. Там только пульс. Рваный и слишком громкий.       Клэй морщится, как жуёт горькую слизь.       Отходит. Дверь щёлкает.       Идёт сквозь коридоры.       Только возле уборной смог натянуть одежду. Наизнанку, но смог. Разблокировка.       Свет как удар — ослепляет. Слишком ярко. А, может, просто ночь такая тёмная. Тем не менее: привычный тихий вой из вентиляции, который приносит запах беспорядка. Стоило бы занятся уборкой.       Раковина была холодной. Будь она в каплях воды — была бы ледишкой. Это хорошо. Она шипит на него.       Холод остужает горячие руки. Такое же сгорающее лицо. Не притупляет лишь головокружение, когда вода течёт в иную сторону. На мгновение мужчина зависает. Смотрит, как она стекает в слив, и что совершенно никак не звучит. Уже и не слышит гудежа устройств.       Держится за бортики. И медленно, крайне осторожно, опускается. Вдох — выдох с усилием.       Только касается коленями пола, так вовсе усаживается. Ладони тоже на колени.       Руки оставляют на штанах блёстки. Иногда пальцы дёргаются сами по себе, сокращаясь от статики. От локтей идут трещины: правая такая, словно её насильно разорвали, а левая — мягче, как адаптация. Ток бьётся в конвульсиях — он чувствует тошноту.       — Где ты... — почти не слышно в отсутствии стеклянного дыхания. — Где ты...       Мотает головой, прогоняя желание быть хоть раз найденым. Продолжает кивать, будто ведёт диалог в голове. А челюсть мелко вздрагивает, пока пытается глотать воздух, разбавленный всплесками капелек. Иногда они падают на его лицо — и испаряются.       Встаёт. Мычит. Наваливается весом на раковину, вплетая пальцы в волосы. Тянет и не может отпустить. Смотрит в воду, которая продолжает стекать. Будто издевается, что она такая живая. Что её можно словить, но не удержать. Что её можно лишь поглотить.       Мурингтон впивается в кран чуть ли не зубами. Глотает как можно больше, а всё остальное стекает по подбородку. Кадык нервно подпрыгивает. После кашляет, выплёвывая остатки. Бульканье подступает к горлу, но он взглатывает, обратно впитывая мерзкий вкус.       Наконец-то отключает воду. Он хрипит, и зрачки вместе с его сбитым дыханием то расширяются, то сужаются.       Короткий смешок — и бессилие.       Рыцарь выходит из уборной, словно там было сражение. Весь обмокший, растрёпанный, с синяками под глазами — шатко идёт к лифту. Привычка тренироваться до изнеможения, или попытка заглушить внутренний скрежет?       Спать нельзя. Нет. Бессонница и есть победа.