Свет былой любви

Тусклый свет масляных ламп дрожал на мраморе императорских покоев, отбрасывая длинные тени на гобелены с вышитыми узорами. Тай лежал на низком ложе, грудь его все еще была перевязана плотным льном, пропитанным целебными травами. Рана от удара клинком не спешила заживать, однако магия и отвары действовали, пусть медленно, но верно. Дверь отворилась без стука.  В проеме стоял Миарлас – в простых светлых одеждах, совершенно один. Только в его серебряных глазах отражалось хорошо знакомое Таю выражение. — Ты не должен быть здесь, — прошептал Тай, но голос предал его: дрогнул, как струна, натянутая до предела.  — Знаю, — Миарлас шагнул вперед и опустился на колени у ложа. Пальцы его, холодные от ночного ветра, осторожно коснулись повязки. — Но я не мог… не прийти. Когда отец сообщил, что тебя ранили… я думал, умру прямо на месте. Просто чудо, что никто не заметил.   Тай обессиленно закрыл глаза. Даже запах принца остался точно таким же: горький миндаль и дым костров, на которых они когда-то жарили украденные яблоки, прячась от стражи.  — Мы не те мальчишки, Миар. Ты – наследник королевства Эсшай. Я – враг твоего трона, принц Ро’од.  — Ты – враг, которого я любил, — тихо ответил принц. — И люблю. До сих пор.  Тишина повисла между ними, тяжелая, как цепи долга. Тай открыл глаза и увидел, как Миарлас дрожит – не от холода, а от того, что держал в себе слишком долго.  — Я не стою за нападением, — выдохнул он. — Клянусь своей сутью. Я бы скорее вырвал себе сердце, чем позволил тебе истечь кровью на этих плитах. Отцу и матери это тоже не выгодно, они хорошо понимают, что ты – единственная надежда на мир между нашими странами. Тай поднял руку, но медленно, словно боялся, что прикосновение обожжет. Пальцы его нашли щеку Миарласа, провели по линии скул, по тонкой серебряной серьге в ухе — той самой, что он подарил ему в шестнадцать, в тайной пещере у водопада.  — Я знаю, — прошептал Тай. — Я всегда знал. Но… мы не можем. Никогда.  Миарлас наклонился ближе. Его дыхание коснулось губ Тая – теплое, прерывистое.  — Тогда дай мне хотя бы это. На миг. Пока никто не видит.  Их губы встретились – осторожно, как будто боялись разбить хрупкое стекло воспоминаний. Поцелуй был медленным, почти болезненным: вкус соли от слез, которые никто не позволил пролиться, вкус крови, что все еще сочилась под повязкой. Руки Миарласа обняли Тая за плечи, но осторожно и нежно, не сжимая, просто держа, как держат птицу, которую нельзя отпустить, но и нельзя удержать навсегда. — Я бы отдал корону, — прошептал Миарлас в его губы. — За одну ночь без масок.  — Я бы отдал жизнь, — ответил Тай, — за то, чтобы ты не уходил.  Они отстранились одновременно – как по команде невидимого стража. За дверью послышались шаги, и Миарлас поднялся, накинув капюшон. Последний взгляд – как удар кинжалом, столько невысказанных эмоций было – и тревога, и любовь, и страх. — Будь осторожен, мой свет, — сказал он. — Для всех мы с тобой отбудем на охоту, поэтому останется полтора дня на твое лечение. Но раз убийца сбежал…    — Ты тоже будь осторожен, мой пепел, — ответил Тай. — Возможно, не я настоящая цель для напавшего.   Миарлас кивнул и с огромным сожалением вышел из комнаты. Будь его воля, то он бы остался – и плевать на слухи, плевать на слова родителей. Однажды он уже послушался мать, сам пришел и сказал Таю, что они больше не могут, что они должны чтить свой долг перед короной. Сам же и разбил их хрупкое счастье… Дверь закрылась, и от этого звука принц Эсшая вздрогнул. Ему все казалось, что в тенях прячется неведомый убийца, решивший оборвать самую важную жизнь. Но нет, тишина и вокруг стража. Возможно, придет леди эя Вэдтри, уж в ее верности нельзя сомневаться – всадница все сделает, дабы защитить Тая. Или может, другой всадник, лорд Ша'арнез со Генэш, решит оставить своего дракона и провести ночь тут, лично карауля и оберегая Тая. Волна ревности на миг охватила сердце Миарласа, но он усилием воли отогнал эти мысли. Лорд со Генэш, кажется, куда больше заинтересован в лед эя Вэдтри, чем в более личном внимании Тая. Ночь продолжалась, до рассвета было еще далеко. В темноте осталось только биение двух сердец, разделенных коронами и войной – но на миг, на один-единственный миг, снова бившихся в унисон.