исповедь.

Фил открыл глаза. взгляд уперся в белый потолок с кровавыми следами убитых комаров. в окно стучал дождь. бежевые грязные обои с крупным цветочным узором местами слегка отходили от стен, отклеивались. с кривого карниза струился тюль. угрожающе свисала хрустальная люстра. где-то за стеной приглушенно шумел телевизор. Фил вдруг почувствовал, что спина ужасно затекла. он привстал на локтях и обнаружил, что спал на бордовом советском диванчике с темно-коричневыми деревянными подлокотниками, на одном из которых и разместилась его подушка. когда им в восемь утра наконец открыла дверь сморщенная старушка (мучилась от старческого режима - объяснила она им потом своим булькающим голосом), Филу было без разницы, где лечь, главное - лечь.  он откинул наполовину прикрывавший его плед, опустил ноги на такой же советский, как и диван, узорчатый ковер. второй день уже спал не раздеваясь. хотелось в душ и, вопреки отвращению к завтраку как к социальному конструкту, чего-нибудь съесть. взял с тумбочки очки, надел. взглянул на старые тикающие в углу часы - шестнадцать ноль три. до следующей электрички оставалось часа два с небольшим. он встал, опёрся рукой о стену, подождал, пока тёмные точки в глазах рассеются, прошел к двери с мутными стеклянными вставками и открыл её. под ним тихо застонал паркет.  по телеку шло «кто хочет стать миллионером». старушка что-то готовила, а Ася, согнув ноги и слегка упираясь коленями в край стола, откинувшись, то вслушивалась в вопросы Диброва, то решала судоку. её мокрые волосы, свешиваясь, закрывали лицо. только чёлка светлым пятном выделялась на их фоне.  заметив в коридоре движение Ася слегка повернулась.  - полотенце в ванной висит. полосатое такое, серо-зелёное, - ответила она на его незаданный вопрос. Фил молча повернул круглую деревянную ручку двери в ванную.  посмотрел на себя в зеркало и не узнал. белые сальные от душной электрички волосы, черные брови. только глаза всё те же. безазартные. скучающие карие глаза. он снял очки.  стянул с себя футболку через затылок, встал в пожелтевшую ванную, наскоро вымылся, вытер мокрые волосы, надел все ту же черную, но давно уже не свежую футболку, джинсы натянул. вышел.  коридор заливал запах крепкого черного кофе, струящегося из кухни. Фил сел рядом с Асей. от неё пахло хвоей. такой до боли знакомый аромат. - какое из этих слов, - пафосно начал Дибров, - используется для описания одного из самых красивых слуховых эффектов на земле, - Ася оторвалась от судоку и вслушалась, - звука, - продолжал Дибров, - издаваемого листьями деревьев, когда ветер дует сквозь них? - шёпот, - не дожидаясь предложенных вариантов ответила Ася и снова уткнулась в судоку. Фил вдруг подумал, что запах хвои, исходивший от её волос - как шёпот. старушка отвернулась от кастрюли и посмотрела на них.  - супчик будете? - пробулькала она. - с радостью, - ответила Ася. Фил кивнул.  - Зоя Мэлсовна попросила ковёр выбить, - прошептала, наклонившись к нему, Ася, - её сын не приезжает давно, хочется сделать для неё что-то хорошее. она нас, всё-таки, выручила. 

***

во дворе стоял туман из пыли. Фил весь измазался, пока выбивал этот старый вонючий ковёр - зачем он вообще нужен? сменной одежды не было.  он отбросил пылевыбивалку, присел на дворовую скамейку. поправил очки, откашлялся. убрал со лба свои белые волосы. огляделся.  вокруг редко стояли ёлки. он уже не понимал - он сам пахнет хвоей после душа или хвоей пахнет от них. или это её запах въелся ему в подкорку сознания. недавно прекратившийся дождь снова начал накрапывать. Ася вынесла воды и зажала между губ сигарету. её глаза серым металлом сверкнули из под чёрных теней. - зачем ты красишься? - безразлично спросил Фил, - мы же в глуши. - если так рассуждать, то и жить незачем, - ответила она, спокойно поджигая сигарету.  Фил встал, снова поправил очки. она взяла свою пылевыбивалку, и через пару минут они вернулись в старую советскую квартиру с поскрипывающими полами, вдвоём неся свёрнутый узорчатый ковёр.  Зоя Мэлсовна пробулькала что-то про их одежду, принесла пару свежих мужских футболок.  - держите, ребята, сын давно уже не носит, - сказала она, - вырос. да и забыл. они зашли в комнату, закрыли за собой дверь с мутными стеклянными вставками, повернулись друг к другу спинами и переоделись. Ася вдруг шёпотом позвала его: - смотри. в её руках была пыльная газета. Ася взяла её с комода - она была самой первой в стопке. на первой полосе - фотография хозяйки квартиры: на лице ещё не так много морщин, улыбается, платок слегка сбился назад. рядом - мужчина лет тридцати, до безумия на неё похожий. у обоих блестят глаза. - заголовок прочитай, - тихо сказала она.  Фил тоже одной рукой взялся за газету, поднял глаза чуть выше. «авария на улице Дзержинского, - пробежал он глазами, - автомобиль с мужчиной утонул в Бологом озере».  они молча держали газету в руках. в комнате вдруг стало необычайно тихо. только часы всё ещё тикали. тик-так. тик-так. 

***

в 18:10 они уже стояли на платформе. то есть, Ася стояла. стояла и курила. Фил сидел, откинувшись на спинку лавочки и запустив руки в карманы джинсов. оба молчали. ему вдруг стало тошно от этого скорбного чувства внутри. он сжал губы и поправил очки.  Ася купила в автомате свой вонючий чёрный кофе. Филу все время мерещилось, что он видит плесень в её стакане. он бы всё отдал, чтобы не смотреть, как она этим травится, но не мог отвернуться. не мог отвести взгляд. она - всё, что есть на свете. единственная причина, по которой этот мир еще существует.  Ася глотнула кофе. от горечи заслезились глаза и от этого стали ещё более острыми. на губе виднелась за ночь слегка затянувшаяся ссадина. лёгкий осенний дождливый ветер развевал её чёрные волосы. внутри что-то потерялось, и она будто пыталась, но не могла это «что-то» найти. она потушила сигарету, когда подъехала электричка до Окуловки, уселась возле окна, но судоку не достала. подтянула правое колено к груди, обняла его руками и стеклянными острыми серыми глазами смотрела куда-то в окно. Фил молча, безразлично и ненавязчиво за ней наблюдал. он знал, что ей не было грустно, знал, что это было нечто иное, что-то, что не поддаётся описанию. знал, о чём она думает. они не сказали друг другу ни слова, оба молча пялились в пустоту. это не было меланхолично, не было печально. это было отвратительно. изнутри сжирало что-то липкое и холодное. и они оба чувствовали, что между ними появилась незримая нить, нить этого омерзения, отвращения, которое никто, кроме них двоих, не способен понять.