звёздные воды луну сторожили беглую

Среди черных вод не отыскать этот остров — скалистый, каменистый, сплошь черный песок и особо крепкие деревья. Ночами — так и подавно, особенно безлунными, какой стала теперь каждая ночь. Как будет иначе, если этот каменный остров стал луне тюрьмой? Божество, низвергнутое с небес, теперь оставалось здесь, вдалеке от ветров и милых звезд, в скалистой башне. И с конвоиром, чьи темные волны плещутся с ревом у подножий скал. Ши Цинсюань не сетовал на свою судьбу. Он удивительно легко ее принял, даже не пытаясь сбежать. Даже зная, что у его заточения есть срок, равный тому, как долго он сам еще сможет сиять. А сиял он ярко. Серебром его свет источала бледная кожа… И этот свет был слишком близко. Нестерпимо близко теперь, до того нежно озарявший волны только с небес. Он почти ослеплял вблизи, когда его босые ноги зарывались в вулканический песок, мокрый и холодный, обнажившийся после отлива, садился на корточки и одной рукой обхватив колени, изящными пальцами другой тянулся к водам настолько темным, что они не пропускали его свет слишком далеко в себя. Но достаточно, чтобы это было непривычно. — Все же надумал сбежать? Цинсюань обернулся на голос, донёсшийся до него со стороны и поднял голову, чтобы увидеть лицо своего собеседника. Своего надзирателя. Лунный улыбнулся — тонко изогнулись губы, однако больше улыбки было в ясных глазах — и словно засиял еще сильнее. Мертвенно-бледное лицо его Коновоира напряглось, он щурил золотые глаза, а темные брови сходились хмуро к переносице, будто ему этот свет казался слишком ярким. — Ах, Хэ Сюань, — Цинсюань признал ему, но так, словно был ему рад. Словно приветствовал старого друга, — что ты. Просто решил сегодня подойти ближе к твоим водам. — Зачем? — Черновод спросил действительно непонимающе, глядя на Цинсюаня, как на дурачка какого. Сумасбродное божество, взбалмошное и своевольное — и за своеволие, доходил слух, он и оказался на этом острове. Больше Хэ Сюань знать и не хотел. К чему ему? Не его дело судить, ему до того, за что наказали лунного не было совершенно никакого дела. Его задача — сторожить его, следить, чтобы Цинсюань так же своевольно не покинул место своего заключения. И свою работу он исполнял добротно, в том числе потому, что Ши Цинсюань и не пытался чинить ему проблем. И все же, не понимал. Не понимал, зачем касался пальцами чёрных вод у своих ног, зачем, пожав плечами и отвернувшись, склонился ближе, так, что длинные каштановые пряди опускались в воды, словно поглощаемые ими. — Просто подумал, что они красивые. Бескрайние и сливаются с небом, как будто оно — тоже их часть, — мечтательно проговорил Цинсюань, так, словно сказку себе под нос мурчал, прежде чем с улыбкой более хитрой обернуться к Хэ Сюаню, — как будто и все время до моего низвержения я был в твоих владениях, и даже не подозревал об этом. Это странные слова. Слышать их от Ши Цинсюаня, сидевшего у кромки воды, игравшегося с нею, с мокрыми кончиками волос и сияющим переливисто, будто бы радостно — странно. Будто бы пленник Черновода рад быть его пленником. До глупости странно, разве нет? — Ну и дурость, — проворчал он. Смех у лунного был звонкий и переливистый, словно бы ветер играл с серебряными колокольчиками, и совершенно неожиданным в ответ на то, что сказал ему Хэ Сюань. — Может быть и дурость. Но мне правда так кажется. Черным-черно. И даже свои звезды есть. Твои воды — все равно что зеркало, так четко отражают те, что на небесах. Маленькие белые хлопушки, гонимые волнами. Но это только твои воды. Ты же, их хозяин… — Цинсюань уперся взглядом более внимательным, словно бы вцепился им, в Черновода, отчего тому даже на секунду показалось, что по спине мурашки пробежали. И улыбка все не покидала изящных губ лунного, — ты не как они. Ты остаешься непоколебим перед моим светом. Это тоже красиво. — Правду болтают и ты рассудком повредился? — усмехнулся только в ответ Хэ Сюань. — С чего бы это? Улыбка Ши Цинсюаня дрогнула на мгновение, прежде чем он поднялся на ноги. Налетевший ветер развевал на ветру полы его воздушных одежд — все же промокших в холодных водах. — Я твой надзиратель, — подметил Черновод, делая шаг навстречу лунному. А тот мгновение спустя сделал шаг навстречу Хэ Сюаню. Вдруг сияние стало невыносимо близким, слепящим. Это пальцы Ши Цинсюаня, тёплые, мягкие, коснулись его щеки. — Это мешает мне говорить, что ты красив? Он не успевает коснуться пряди волос Черновода, прежде чем тот своей когтистой рукой перехватывает его за запястье. Свет просачивается сквозь пальцы, греет мертвую кожу. — Ты невыносим. И снова звенят колокольчики на ветру — Ши Цинсюань смеется. — Уж прости, тебе придется все же вынести меня. Еще какое-то время. Тогда улыбка Цинсюаня показалась Хэ Сюаню печальной на мгновение. Не в изгибе губ. А в глазах. Тогда, когда его сияние едва ли на секунду, но стало слабее. *** Темные волны целовали бледные голые ступни лунного, пока он ими изящно ступал среди них по берегу. Светлые, порядком уже износившиеся тонкие одежды нисколько не потеряли своего чарующего свойства, надетые на того, кого, казалось, их состояние нисколько не смущало. Ши цинсюань танцевал на берегу, плавно и самозабвенно, и смотреть на него было больно, однако совсем иначе. Теперь можно разглядеть его как следует. Как действительно бледна кожа, темные пушистые ресницы, ложащиеся ему на щеки, когда он прикрывал ясные глаза, все еще нисколько не тронутые безысходностью или печалью, контур губ. Больше лунный не ослеплял. — Ты снова здесь. Это не вопрос. Хэ Сюань сам видел, что так и было. Цинсюань приходил сюда, к этому берегу, каменистой узкой тропкой, с завидной регулярностью, вел беседы, порой больше похожие на монологи, со своим надзирателем. Это длилось годы. Долгие уже годы Черновод смотрел на него, слушал его, отвечал ему. Звон серебрянных колокольчиков стал мерещиться ему среди плечка волн, когда он оставался в уединении, а отражения звезд на черной поверхности вод все чаще навевал мысли о том, что когда-то кроме этого света рекой растекалась и лунная дорожка среди них, особенно яркая. Ши Цинсюань проникал в мысли хозяина черных вод, постепенно проникал в ощущения, и теперь, когда по голень в воде он танцевал, Хэ Сюань отчего-то не мог оторвать от него взгляда, и вид лунного, мерцающего своим серебристым светом среди всепоглощающей темноты заставлял что-то сдвинуться с места в его темноте. Светлым всполохом выплясывал и в его таких же непроглядно темных мыслях. — Я здесь, — отвечал Цинсюань мягко, плавно обернувшись к Хэ Сюаню и наградив его улыбкой все такой же тонкой на губах, но все сильнее сиявшей в его ясных глазах, — где мне еще быть? Только тут можно спуститься к воде. Он снова прокружился. Ветер играл с его мягкими, о, Хэ Сюань знает, что они такие, кудрями, поднимал вместе с шёлком одежду, и мерцающее лёгкое сияние Ши Цинсюаня показывало, где на них появились дыры, где они протерлись, где порвались. — Почему? Лунный уже привык к немногословности своего конвоира, кажется, даже находил свою прелесть в ней, потому что она его нисколько не раздражала, хотя поначалу, казалось, ставила в ступор. Теперь он только двумя поворотами, плавными движениями оказался совсем рядом и ласково взял Хэ Сюаня за руку, раскрывая неизбежно его закрытый жест у него на груди. Теперь Черновод не отнял у него своей ладони, но только голодно, неотводно смотрел за тем, как лунный направлял ее себе на поясницу. Теплую, такую тонкую. Хрупкую, каким Цинсюань раньше ни в коем случае не казался. Он больше не ослеплял, стоя так близко. Его мягкое сияние делало его похожим больше на призрака. Призрака, каким… Хэ Сюань чуть нахмурился и второй рукой сам твердо поддел лунного за подбородок, заставляя его взглянуть ему в глаза. И Ши Цинсюань посмотрел, и в его взоре не было не испуга, ни печали, ничего. Почему же тогда печаль червоточиной завернулась в нем? Его дело — только следить за вверенным ему заключенным. Разве должно ему печалиться о том, что скоро его работа подойдет к концу? — Потанцуй со мной, Хэ-сюн, — негромко вместо ответа попросил Цинсюань, склоняя голову и мягкой бледной щекой потираясь об ребро его ладони, — вместо того, чтобы так печально на меня смотреть, лучше потанцуй. Я же никуда не денусь. Я в твоих руках. В твоих водах. Зачем все это? Черновод вздохнул, прижимая за талию лунного к себе, четче ощущая его тепло. Рука ложится в руку — и мягко сияют тонкие пальцы Ши Цинсюаня меж его собственных, все больше на них похожие в том, как они бледны. Хэ Сюань сделал шаг — и Цинсюань отступил, позволив ему вести. Точно лунная дорога среди волн подчиняясь их движениям, перетекая на них, мерцая. Сияющая, прекрасная. Только до конца ночи. *** Остров бездыханен. Черные скалы высятся над водами, отбрасывают на них угрожающие тени в свете совсем юной новой луны, засиявшей в небе. Молодой, совсем чужой свет никак не может проникнуть в сплошную черноту вод кругом острова, ставшего сначала тюрьмой, а потом и склепом. Хозяин чёрных вод не видел, как старую луну покинули последние капли его сияния. Не видел, но знал, что это произошло. На этом его служба окончена, как и срок заточения, только… Шторм никогда не казался настолько печальным. В нем не было ярости, не было злобы, только удары волн об скалы чудился плачем, криком, бессильными ударами. Они бились о камни, расплескивались по ним, и словно бы грозились поглотить, забрать в себя безжизненный маленький остров. Серебро лунного пепла, поднятое ветром, не успевало улететь. Черные волны ловили каждую из часть, вбирали в себя, утаскивали в глубины. Слизывали его с камней, утаскивали, и хоронили. Растворяли в себе. Маленький остров хранил в себе память. Однако погибшую луну, негаданно поселившегося в душе хозяина черных вод недолгим теплом, он заберет себе. И сам станет ему могилой.