Первомай

Апрель — месяц холодный и дождливый. В этом году он проскользнул слякотью, серой массой засохшего пластилина по сердцу Ёнджуна. К слову о Ёнджуне: он болен. Ёнджун носит серое и дырявое, грязное и воняющее бензином шмотье, ходит с угрюмым лицом, размазывает тушь по лицу и безбожно курит самые дешёвые сигареты. Ёнджуну восемнадцать, и от жизни он хочет только безболезненной смерти и денег с потолка. Ёнджун стоит на балконе и размазывает окурок по железным прутьям. У него по левый локоть на пыльном комоде досыхают растения, которые с момента переезда от родителей он словно разучился поливать. Ёнджун смотрит на сдохший фикус и думает, что в глазах окружающих выглядит так же. Он всегда холодный. Он болен холодом. — Завтра ожидается потепление, хён, — послышалось сверху сразу после щелчка дверной ручки. Ёнджун усмехается. Опять Бомгю. Этот чудик в жёлтом шарфике в прошлом месяце отпраздновал своё шестнадцатилетие, но честно, своим умом и ребячеством тянет лет на девять. Бомгю упорно старается подружиться с Ёнджуном, что больше похоже на приставания на детской площадке. Он всегда пахнет газировкой, пускает Ёнджуну на балкон самолетики со смешными рисунками, часто ночью на балконе поет что-то своей кошке и совершенно не умеет скрывать свои чувства. Ёнджун, кстати, тоже, поэтому расплывается в нежной улыбке, моментально почувствовав внутри тепло от чужого мягкого голоса. Он быстро сбрасывает окурок вниз и поднимает голову, не переставая улыбаться. — Посмотрел прогноз погоды? — не то насмешка, не то искренняя ласковость. В случае с Бомгю, конечно, второе. Последний смешно ухмыляется, перекатывая чупа чупс за другую щёку. Он смотрит вниз, прямо в ёнджуновы глаза, и гордо заявляет: — Не-а. У меня свои источники. От этих слов Ёнджун улыбается ещё шире. Этого ребёнка хочется только погладить по головке и отправить доедать кашу. Бомгю действительно выглядит как малыш с этим беспорядком на голове и честностью в глазах. На самом деле, в глазах Бомгю любой увидит что-то кроме честности — то, что в ёнджуновом сердце поселилось после встречи с Бомгю навсегда: любовь. Но Ёнджун не верит, что это не просто детская заинтересованность. Чудик просто не может любить кого-то больше, чем жвачки и котят. — Я начну тебе верить тогда, когда ты перестанешь выходить в шарфе даже на балкон. — Ёнджун стопроцентно шутит. Ему же так нравится этот шарф на худой кукольной шее. Бомгю, что до этого улыбался подобно сытому щенку, резко нахмурился, намереваясь что-то прокричать. И Господи, как же смешно это выглядит. Ёнджун просто не может удержаться, содрогаясь от хохота. — Эй! — кричит Бомгю, перевешиваясь через перила. — Завтра всё это, — он указывает пальцем на вид, открывающийся с балкона, — станет для тебя цветным и теплым. Вот увидишь. Минутное молчание, во время которого оба смотрят друг на друга не читаемым взглядом, всё же решается прервать Ёнджун. — Хорошо, — кивает он. Ёнджун конечно не верит, что серые панельки, окутанные в туман под серым безоблачным небом, могут в один день стать яркими и цветастыми и начать приносить парню радость, но чтобы не расстраивать Бомгю, он соглашается. Бомгю завидев чужую уверенность в глазах почему-то краснеет и волнительно залетает обратно в квартиру. “Наверное, пошел устраивать танцы с бубном во имя солнца” — думает Ёнджун, усмехаясь.

***

/memory/ Всю ночь Ёнджун ворочался в кровати, почувствовав себя на тихом часу в детском саду. Обычно после смены на работе он спал как убитый, но сегодня всё было не так — подушка нагрелась, одеяло мешалось, луна словно издевалась, настырно заглядывая в окно, и даже шторы не спасали от яркого света. Отчего-то внутри Ёнджуна расползались липкое, едкое волнение, которое заставляло сердце биться в разы чаще. Наверное, его чувства очень похожи на те, что отразились в глазах Бомгю в самом конце их вечернего разговора. Опять этот Бомгю. Ёнджун со всей дури кидает подушку и молится, чтобы заснуть хотя бы под утро. Каждый раз, когда он спит ночью, ему снится Бомгю. /the end of memory/ Сладкий, преступно короткий сон прерывает трель будильника. Если бы не остатки рассудка, Ёнджун обязательно запустил бы телефон в стену, потому что спать хочется до безумия. У него слипаются глаза и мозг отказывается работать, поэтому Ёнджун в состоянии лишь надеть первое, что попалось под руку, идентичное всем остальным серым, грязным вещам из его скудного гардероба, уложить гнездо на голове пальцами и, засыпая на ходу, доползти да прихожей. В темной, тесной прихожей его внимание привлекает календарь. Отмечено тридцатое апреля. — Когда-нибудь я обязательно выкину этот календарь, — хрипит Ёнджун, вырывая страничку с апрелем. Первое мая. Прогноз в телефоне гласил, что сегодня будет лишь на пару градусов теплее и солнечнее, но кардинальных изменений нет смысла ждать — потепление не скоро. Потепление. Ёнджун улыбается, вспомнив вчерашнее обещание его соседа сверху. Он однозначно должен подыграть Бомгю. Ёнджун спешит обратно в комнату, надевая всё самое яркое и летнее, что у него есть. На выходе из квартиры он не надевает чёрную кожанку и шапку, но впервые лучезарно улыбается отражению в зеркале. Как только он открывает дверь, первое мая действительно наступает. Серая лестничная клетка больше не унылая и обшарпанная — она яркая, согретая солнечным светом. Прямо перед входной дверью Ёнджуна стоит чудик в шарфе и пижаме, и в руках у него астры. Бомгю краснощёкий, светящийся и совершенно счастливый, он налетает на Ёнджуна с улыбкой до ушей и обнимает так, что у старшего ноет сердце. — С первомаем! — лицо Бомгю в опасной близости относительно лица Ёнджуна, и его губы как-то слишком навязчиво привлекают внимание. — Где ты взял астры в мае? — Ёнджун зеркалит чужую улыбку. — Первомайское чудо? — У меня свои источники, — на выдохе лепечет Бомгю. Это последнее, что он говорит в это утро, потому что сразу после Ёнджун утягивает его в бесконечное множество самых тёплых и мягких поцелуев на свете. Теперь он понимает, какие источники всегда были у Бомгю — любовь. И эта искренняя любовь маленького чудика в шарфе способна на глобальное потепление. Потепление в сердце Ёнджуна, которое, казалось бы, неизлечимо болело холодом.