На все десять миллиардов процентов

— Блять, Хром! Я тебе объяснял миллиард раз, если не более: твоя идея гладка только в теории, на деле — это бред сивой кобылы! Что? Нет, блять! Клянусь, если ты разнесёшь мою лабораторию... ‎ ‎Примерно с такими воплями Сенку почти влетел в квартиру, на ходу скидывая белые, с максимально простым дизайном, кроссовки, оставляя их валяться где-то в коридоре, и что-то бурно обсуждал по телефону, прижимая гаджет плечом к левому уху, параллельно расслабляя узел галстука на шее. Взгляд карих, почти алых при определённом освещении, глаз привычно начал блуждать по квартире в поисках хоть чьего-то присутствия, но с каждой секундой брови молодого учёного хмурились сильнее, а бубнеж коллеги и по совместительству лучшего друга превращался в кашу в ушах, потому что собственные мысли активизировались и стали задавать слишком много нерациональных, но волнующих сердце вопросов: ‎ ‎«Ещё не вернулся, что ли?» ‎«Обычно он приходит раньше меня... Сегодня задержался на работе? Почему не написал?» ‎«Да нет, его обувь привычно сложена на полке в коридоре... Десять миллиардов процентов, эта кобра дома!.. Вот только где?» ‎ ‎Сенку снова осмотрелся, проходя вглубь квартиры, иногда что-то мыча в телефон в ответ на возмущения Хрома, пока взгляд не зацепился за слегка развевающуюся занавеску, скрывающую дверь на балкон и на приоткрытую форточку, из которой доносился тонкий, но достаточно уловимый и знакомый запах вишнёвого Чапмана. Уловив этот едкий запах, брови учёного окончательно свелись к переносице, но на душе от чего-то стало спокойнее. Он дома. ‎ ‎— ...и поэтому я тебе говорю, что если у меня получится вывести эту формулу... а у меня получится!.. то после нескольких опытов, ну, может, пары десятков или... ‎ ‎— Я перезвоню, Хром, — не дожидаясь, да и, если честно, давно не слушая чужую речь, оборвал звонок Сенку, бросив телефон на диван, заставив гаджет несколькими прыжками достигнуть декоративных подушек. С тихим глубоким вздохом, будто настраиваясь на тяжёлые переговоры с террористами, Сенку приоткрыл дверь балкона и перешагнул порог. Вечерний прохладный воздух ударил в лицо, и уже успевшее согреться в тепле квартиры тело покрылось мурашками, заставляя учёного поёжиться и слабо вздрогнуть. Он подошёл незаметной, лёгкой походкой к ограждению балкона и остановился рядом с мужчиной, оперевшись локтем на ледяные перила и заглядываясь на чужое лицо. Сенку тихо прокашлялся, привлекая к себе внимание. ‎ ‎— А, милый Сенку! Ты уже вернулся, — больше констатировал факт, нежели задал вопрос, Ген, отводя от тонких губ тлеющую сигарету бледными, но чересчур изящными длинными пальцами и обращая улыбающуюся физиономию в сторону учёного. Только глаза не улыбались. Способны ли были эти серые, словно штормовое небо, глаза улыбаться? Сенку не знал. Его взгляд задержался на лице Асагири, впитывая каждую черту его внешности, что явно с месяцами стала более болезненной. Он прошёлся по глубоким в своей темноте синякам под хитрыми глазами Гена, остановился на серой радужке, всматриваясь в слегка расширенные зрачки, перешёл на тихо тлеющий Чапман в бледной руке, скрытой тёмным свитером почти до середины ладони, и вновь вернулся к чужому лицу, которое скривилось в сиплом кашле. ‎ ‎В следующую секунду сигарета с тихим шипением уже прокручивалась о дно пепельницы под разочарованный вздох Гена и хмурое фырканье Сенку. ‎ ‎— Ты обещал. ‎ ‎Ах, этот твёрдый и обвиняющий тон... Ген был готов отдать свою чёрную прогнившую душонку самому Дьяволу, если бы только она была ему нужна. Вряд ли Дьяволу нужны две одинаковые. Однако сейчас от чего-то стало стыдно, поэтому Асагири опустил взгляд вниз — на ночные улицы, на тусклый свет фонарей, — незаметно кусая и так повреждённые губы, кривясь от горького привкуса собственной кожи. ‎ ‎— Тяжёлый день. Это последний раз, Сенку, я тебе... ‎ ‎— Ты трижды обещал, Ген! — коротко сорвался учёный, закрыв глаза ребром ладони и отвернувшись с тяжёлым вздохом от чужого лица, опираясь поясницей о прохладные перила. Тишина ощущалась тяжело, неприятно, а оставшийся в воздухе запах вишни и табака оседал на лёгких неприятным слоем, но, вопреки всему, здорово успокаивал разум, и дышать становилось легче, как бы иронично ни звучало. ‎— Снова? ‎ ‎— Мгм. ‎ ‎И опять тишина. Шум улицы, трение колёс машин по асфальту, отдалённый гул каких-то компаний друзей и методичный звук капающей соседской крыши. И звук зажигалки. А после — запах вишни. ‎ ‎Ген обернулся на Сенку, и глаза удивлённо раскрылись, впиваясь в чужой силуэт. Сенку поджигал никотиновую палочку в своих губах. Кажется, сердце Гена сделало не менее десяти кульбитов. ‎ ‎— Э-эй, Сенку... Ты что делаешь? — с нервной усмешкой потянулся к мужчине Ген, но был остановлен протянутой к нему пачкой вишнёвого Чапмана и металлической зажигалкой. И, о боги, Сенку с сигаретой выглядел настолько ошеломляюще, что Ген невольно замер на месте, вглядываясь в красные оттенки радужки напротив. Кажется, Асагири в этот момент жалел, что не живёт в будущем и не может сейчас сделать фотографию глазами, просто моргнув. Но мозолистая рука напомнила о реальности, слегка помотав содержимым перед глазами Гена, и тогда он смог перевести взгляд на пачку. ‎— Что это значит? ‎ ‎— Это значит, что я хочу тебя поддержать, идиот. Бери, пока я не выбросил это с балкона. ‎ ‎Недоверчиво бледные пальцы выхватили привычным ловким движением палочку из упаковки и поместили между губ, щёлкая зажигалкой и затягиваясь до безумия сладким терпким дымом. Это было странно. Сенку редко курил и, вообще-то, запрещал это увлечение Гену! ‎ ‎— Прекрати сверлить меня взглядом. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎Сенку сделал очередную затяжку, выдыхая сизый дым в тёмное небо. ‎ ‎— Потому что тебе это важно. ‎ ‎Ген не знал, почему сердце наливалось кровью. Не знал, почему щёки внезапно стало жечь. Но, кажется, Асагири влюбился во второй раз. ‎ ‎— Типа... Да, меня раздражает, что ты убиваешь себя этим дерьмом, но... ‎ ‎Ген не знал, зачем полной грудью вдохнул вишнёвый дым, задерживая его в себе. Не знал, почему его ноги шагнули ближе, чем было позволительно в обычном диалоге между людьми. Не знал, почему его пальцы зарылись в белоснежные волосы на чужом загривке и почему притянули ближе, обрывая чужой бубнеж: ‎ ‎— Но я же не слепой! Я вижу, что тебе трудно... И если эта хрень тебе помогает, то... ‎ ‎Договорить Сенку не дали, увлекая в томный медленный поцелуй, проталкивая дым в чужие лёгкие, заставляя обоих гортанно кашлять, но отстраняться было нельзя. Горький привкус губ Асагири отдавался неприятным ощущением на языке, но почему-то Сенку продолжал робко облизывать их, будто боясь быть замеченным, будто хотел убрать эту горечь. Однако, пока Сенку старательно пытался очистить Гена физически, сам Асагири ощущал, как горечь уходит из сердца и, кажется, очищается само сердце от чёрного налёта, который раньше казался не покрытием, а материалом. Видимо, у Гена был шанс на что-то светлое. И Сенку был ключом, который Ген искал так долго. Отстраниться пришлось, когда голову начало кружить от недостатка кислорода и переизбытка дыма. ‎ ‎— Не скрывайся от меня. ‎ ‎Ген хрипло рассмеялся, заправляя нежным жестом выбивающуюся белокурую, с лёгким зеленым градиентом, прядь за покрасневшее ухо учёного. ‎ ‎— Я постараюсь, Сенку, — прошептал с улыбкой Ген, увлекая Сенку в новый медленный и нежный поцелуй. ‎ ‎И Сенку был готов поклясться — глаза Гена в этот раз улыбались. ‎ ‎На все десять миллиардов процентов.