I want things to be beautiful

Кирилл неплохо владел двумя языками, поэтому со спокойной душой поступил на лингвиста. Выбрал легкий путь, если можно так сказать. Так что учиться было несложно, а второй язык не забывался, да и постоянные практики в виде разговоров с иностранцами доставляли удовольствие. С одногруппниками ему повезло, со многими из них было здорово обсуждать какие-то глупости, прогуливаться по дворам и закоулкам города, изредка заходить в бары, если появлялись лишние деньги. Кирилл предпочитал ночь дню — под светом луны было спокойней, тише, поэтому Флинс нередко отсыпался после пар, а ночью занимался делами: брал ночные смены на работе, делал простенькие наброски в альбоме, занимался учебой в конце концов. Рисовать он не учился, но процесс казался ему успокаивающим, поэтому этот навык он развил сам, понемногу улучшая качество своих работ. Пару раз показывал друзьям — все хвалили, а Кирилл радовался — больше ему было и не надо. Пар на третьем курсе было уже не так много, так что и времени на отдых оставалось больше, и в целом было как-то спокойней. Кирилл любил музеи и выставки — атмосфера располагала к творческому настроению, а еще туда нередко захаживали туристы, которым то и дело требовалась помощь с переводом, а Флинс был рад помочь. Все эти короткие знакомства, тихие благодарности, мягкие улыбки, доставляли ему удовольствие. Он возвращался в умиротворяющую тишину квартиры ближе к утру, гуляя под желтым светом фонарей по опустевшим паркам, заваривал кофе и, не дождавшись, пока тот остынет, припадал губами к обжигающему напитку. Вот так он любил — тихо, невозмутимо и спокойно проживать свою студенческую жизнь. Утром снова выходит на улицу — уже светлеет, и ноябрьский мороз пробивает своими острыми, теплыми лучами рассветное солнце. До универа можно дойти и пешком, но Кирилл безбожно опаздывает — засиделся за чтением, а потом за рисованием. А потом слишком долго красился. За опоздание он не переживал, помнил, что можно всего лишь купить преподавателю по устному переводу плитку шоколада, задержаться после пары, заговорив его какой-то глупостью про недавнюю практику во время очередной прогулки по историческому музею, и он простит Флинсу его проступок. Но проявлять полное неуважение и задерживаться на полпары Кирилл не планировал, поэтому толкнул тяжелую дверь метро и двинулся вниз, поправляя волосы, растрепавшиеся от резкого потока теплого ветра. В кабинетах тепло — Кирилл расстегивает верхние пуговицы черной рубашки с коротким рукавом, пока спускается по лестнице в столовую. Перерыв между парами позволял хоть обратно в квартиру приехать и перекусить, а потом снова вернуться в универ, просто лень было. Он занимает место для одногруппников, которые подсаживаются к нему с подносами еды и тут же заводят разговор. Слева от Флинса остается свободное место, и рядом быстро появляется юноша, знакомый Кириллу только внешне: пару раз пересекались в коридорах. Рваная стрижка — белоснежные волосы достают максимальной длинной до плеч — красивое лицо, хмурые брови, широкие плечи, он приземляется рядом, легко откинувшись на спинку стула, и отдирает от упаковки сока приклеенную трубочку. — Ты же с лингвистики, да? — невозмутимо спрашивает он, обратив на Кирилла зачарованный взгляд. Флинс встречается с его рубиново-карими глазами и кивает, моргнув. — Я Рери, с дизайна. Он протягивает руку, и Кирилл пожимает ее. Рери выглядит великолепно, особенно, когда его взгляд наконец смягчается, видимо он, увидев, что Флинс настроен на новое знакомство, немного успокаивается. — Кирилл. Флинс, — тут же поспешно добавляет он, привыкший, что многие в его окружении обращаются к нему по звучной фамилии. Рери хмыкает, ставя полупустой сок на стол и задумчиво проталкивает трубочку глубже в бумажную коробочку. — Прикольно звучит, — он улыбается, и Кирилл пожимает плечами. — Не хотел отвлекать тебя от друзей, — Рери опускает взгляд, неоднозначно махнув рукой в сторону одногруппников Флинса, которые быстро оглядели неожиданного гостя за их столом, и вернулись к разговору, лишь сделав тон на порядок тише, — извини. Он смотрит на Кирилла с полуулыбкой на лице и означающей ни что иное как реальное желание отвлечь его от этих самых друзей. — Все в порядке, — Кирилл качает головой, улыбнувшись. — Значит, ты здорово рисуешь? — Мне стоит похвастаться? — Рери подпирает кулаком подбородок и смотрит на Флинса заговорческим взглядом, — наверное да, — он вытаскивает из кармана джинс телефон и протягивает его Кириллу, открыв папку с фотографиями его рисунков, — вот, посмотри, реши, здорово или нет. Кирилл перелистывает фотографии. Рери рисует не просто здорово, а потрясающе. В основном портреты, от быстрых набросков до полноценных работ, карандашом и в цвете. Несколько пейзажей на фоне, пара работ, выполненных на компьютере, несколько знакомых Кириллу персонажей, которых они коротко обсуждают, пока Флинс пролистывает другие его работы. — Ой, нет, эти не смотри, — Рери морщится и тянется рукой к своему телефону, перелистывая не нравящиеся ему работы, — это я для универа рисовал, они любители херню всякую требовать. А Кириллу вообще все равно что и по каким правилам там нарисовано, он просто поражен аккуратностью и правильностью его рисунков. — Афигеть, — Кирилл чувствует себя идиотом, потому что не может выдавить из себя ничего больше, — это очень красиво. Ты учился рисовать до универа? — Угу, — Рери допивает сок, выбрасывает его в стоящую рядом мусорку и забирает свой телефон из чужих рук, — на курсы ходил. — Это видно. Круто, — Флинс улыбается. Рери, кажется, хочет что-то спросить, но передумывает. Кирилл бесстыдно разглядывает Рери, пока тот роется в сумке. Он скользит взглядом по крепкой шее, массивным плечам, которые закрыты рукавами рубашки, накинутой поверх черной майки, широкой груди и острым ключицам. Рери вздыхает, явно не найдя среди кипы бумаги что-то необходимое, и с характерным звуком застегивает молнию. — Пройдемся? — они встречаются глазами, на секунду Кирилл застывает. — Да, — кивает он, и они поднимаются со своих мест. Кирилл не может не отметить, что Рери оказывается выше него почти на полголовы, а сам Флинс точно не мог считаться низкорослым. Рери ждет, когда он перекинет пояс сумки через плечо и поправит воротник рубашки, и они покидают столовую, тихо обсуждая, сколько времени осталось на прогулку. На улице все так же холодно, а солнце затерялось за серыми тучами. Рери закуривает, как только они сворачивают в арку во дворе и проходят в лабиринты дворов, и предлагает Кириллу. Курят одну сигарету на двоих — в пачке была последняя. Флинс думает, что ловил на себе его взгляд и раньше, если они вдруг пересекались в стенах университета. Стоя у стены дома, расписанной сомнительными граффити, разговаривают обо всем подряд — о преподах, которые не проставляют посещаемость должным образом, про глупые мероприятия, про одногруппников, которые планировали собраться выпить в какой-то выходной, Рери спрашивает, сколько языков Кирилл знает, и сам произносит пару знакомых фраз на иностранном. Кирилл посмеивается и хвалит его за практически неслышный акцент. — Я тебя пару раз рисовал, — признается Рери, ища глазами, куда можно выбросить окурок, — но чисто по памяти, ничего серьезного. Кирилл бросает на него сложно читаемый взгляд. Он то ли восхищен этим фактом, то ли воодушевлен, то ли шокирован тем, что Рери, даже ни разу не подходивший к нему близко до сегодняшнего дня, смог запечатлеть его на бумаге. — Покажешь? Рери поджимает губы. — Я их не очень люблю. Сейчас понимаю, что ты вообще по-другому выглядишь, — он поднимает на него глаза и взглядом гуляет по его лицу, словно оценивая, — с натуры рисовать было бы проще. Там из тех, которые я тебе показал, некоторые были натурщиками, пара из них в универе, и на курсах тоже, — Рери будто пытается вспомнить, какие из его портретов были наиболее удачными и встряхивает головой, убирая упавшую на глаза челку. Кирилл думает о том, что хотел бы, чтобы Рери нарисовал его. Он думает, что сам бы сделал набросок — Рери сам выглядит так, будто сошел с полотна известного художника. Ему кажется, что своим рисунком он не оказался бы доволен — навыка не хватит чтобы передать всей точности и идеальности Рери. Флинс взвешивает все за и против несколько секунд, пока Рери, очевидно, тоже раздумывает над чем-то, и вполголоса произносит: — Звучит как приглашение на свидание, где ты скажешь: раздевайся и ложись, а я достану холст и начну рисовать, — Кирилл неловко улыбается от внезапно пришедшей в голову шутки. Он совсем не ожидает, что Рери вскинет голову, и приподняв брови, и совершенно серьезно ответит: — А я только хотел предложить. Это должно быть неловко. Рери не может угадать по виду Кирилла, что он об этом думает, поэтому как бы случайно роняет окурок, и, тихо выругавшись, наступает на него ботинком, туша его об асфальт. Кирилл поправляет пальцами волосы и касается костяшками пальцев своих губ, пряча улыбку. — У тебя интересное представление о свиданиях, — они снова встречаются взглядами, — и часто ты рисуешь обнаженных натурщиков? Почему-то хочется спросить именно это. Кирилл думает, что получит положительный ответ и хмыкает, когда Рери закатывает глаза и смотрит на него исподлобья. — Ты бы знал, сколько голых женщин я нарисовал, пока учился, — он выглядит недовольным от вопроса, словно ответ на него столь очевиден. — Могу тебе скинуть фотки, если хочешь, — он жестом зовет его за собой, и они двигаются к выходу со двора — перерыв скоро подойдет к концу, — я не фоткал, они дома есть, — он на секунду замолкает. — А к себе раньше никого не звал. — Какая честь, — Кирилл тихо смеется, а Рери легко толкает его в плечо, — скинь, интересно. Он недолго раздумывает над предложением. Оно и льстило и смущало одновременно, Рери открыто говорил ему своеобразный комплимент — вот так просто, явно надеясь услышать согласие. Флинс пытается уловить хоть каплю стеснения в его голосе или взгляде, но не замечает ничего такого. Ну тогда и черт с ним. Тем более, Рери уже рисовал его. Поэтому тень сомнения, которая пыталась проникнуть в разум и не дать Кириллу согласиться быстро развеялась, и он, пожав плечами, кивает: — А давай. Я, наверное, не против. Рери обращает на него довольный взгляд, и всем своим видом показывает что-то между удивлением и восторгом. Не ожидал, но надеялся, что Кирилл окажется достаточно уверен в себе и не настолько смущен предложением, чтобы согласиться. Он разминает шею, не отрывая от Кирилла изучающих глаз, и под этим взглядом Флинс невольно сглатывает. — Когда ты можешь? — спрашивает Рери, открывая перед ним входную дверь. Они проскальзывают внутрь, Кирилл толкает турникет и, мысленно прокрутив в голове планы на ближайшую неделю, говорит короткое: — Точно не сегодня. — Завтра? — Рери вопросительно поднимает бровь. — Вечером, — Рери кивает, — договорились, — после короткой паузы отвечает Флинс и пожимает протянутую руку. Вот так и получилось, что следующим вечером Кирилл закрывает дверь своей квартиры подрагивающими пальцами. Все-таки это волнительно. Ничего такого в сложившейся ситуации он не видит — ну рисовать и рисовать, тем более, что раздеваться перед другим парнем — не первый и не единственный опыт. Но разница между сексом и долгим позированием в таком виде под оценивающим взглядом художника была ощутимой, и мысль об этом заставляла его задумчиво кусать изнутри щеки. Едет до Рери почти час, то и дело получая от него сообщения. Он то спрашивает, сколько еще ему ехать, то задается вопросом, важно ли, что он будет курить прямо в комнате, а потом отправляет ему фото: прямо подиум подготовил. Кирилл долго разглядывает диван, закиданный какими-то тканями, выставленный свет, ярко освещающий светлое покрывало, съехавшее со спинки, и взволнованно вздыхает. Ну афигеть. Такого уровня подготовки он не ожидал. Это должно быть слишком неловко. Кирилл думает о тех рисунках, которые Рери прислал ему еще вчера — ничего пошлого, портреты явно передавали только эстетический образ. Кирилл думает, что сидеть голым перед толпой студентов — это наверное еще хуже. В квартире тепло и пахнет табаком и кофе. Рери шумный: он встречает Флинса в дверях, и его приветствие громким эхом проносится по этажу, захлопывает дверь и ругается на заедающий замок. Он много говорит, Кирилл не без удовольствия отмечает, что домашний Рери куда менее скован, куда более разговорчив, он тут же, не стесняясь, треплет Флинса по волосам, пока тот развязывает шнурки на кроссовках. Рери в черной, с пятнами краски футболке, оправдывается тем, что дома может выглядеть как угодно; он ходит по голому паркету босиком, выключая ненужный свет в кухне, которую Кирилл почти не видит, стоя в коридоре перед высоким зеркалом, заклеенным сверху ободранными наклейками. Рери останавливается в дверном проеме, и Флинс не может оторвать взгляд от его профиля, освещенного едва достающим до коридора светом ламп из комнаты. Он подвязывает волосы, кивком приглашая Кирилла внутрь. Флинс позволяет тяжелому вздоху сорваться с губ. Комната большая, так что места хватает для кровати, стола, на котором стоит ноутбук с подключенным к нему графическим планшетом, а на мониторе открыт недоделанный рисунок. У стены стоит шкаф с раздвижными дверями, одна из которых закрыта не до конца, из-за чего виднеются многочисленные полки с одеждой, и того самого дивана, завешенного простынями и тканями, светлыми, с едва различимыми оттенками голубого. В комнате остается достаточно свободного места в центре для того, чтобы среди хаотично расставленных тумб, на которых стояли лампы, освещающие «подиум», располагался еще и этюдник, с покоившимся на нем картонном холсте с приклееным к нему скотчем листу акварельной бумаги. — Только попробуй сказать, что у меня бардак, — Рери ловко перешагивает через какую-то табуретку, дотягиваясь до полупустой бутылки, стоящей на подоконнике, и поднося ее к губам. — У меня хуже, — отвечает Кирилл, принимая из чужих рук недорогое пиво, — а еще есть? Рери машет рукой куда-то в сторону, пока садится на корточки и вытаскивает из ящика стола стопку каких-то тряпок. Кирилл поворачивает голову, пытаясь угадать, на что Рери пытался ему указать, и среди всего беспорядка он обнаруживает еще несколько закрытых бутылок на полу возле дивана. Он думает, что все не так уж и страшно. В полумраке он чувствует себя привычно, легкая духота вперемешку с томными запахами успокаивает и навевает какой-то удивительной легкости. Напиток охлаждает горло и совсем слегка затуманивает сознание. — Сойдет для свидания, — Флинс хмыкает, а Рери смотрит на него недовольно-насмешливым взглядом. — Потерпишь до первого поцелуя, — парирует он и поднимается на ноги, поморщившись от глухого хруста колен. Он кидает на спинку дивана темно-синюю ткань, своим видом напоминающую разорванную футболку, и делает шаг назад, с задумчивым видом прикусив ноготь на большом пальце, оценивая окончательный результат своих стараний. Флинс тоже осматривает получившуюся картину. Он отдаленно узнает в цветах и материалах себя: чуть смятое шершавое покрывало, острые края тканей, холодные тени, остающиеся от неровного смешения потоков света. Рери видит его вот таким — это завораживает и немного удивляет. — Вот так, — он словно ставит точку в своих мысленных рассуждениях и обращает на Флинса вопрошающе-приглашающий взгляд. Кирилл делает еще один глоток и кивает, поставив бутылку на табуретку рядом с лампой. К горлу подбирается все накопившееся внутри беспокойство, и грудь вздымается от судорожного вздоха. Кирилл старается не показать волнения, расстегивая пуговицы плотной рубашки. Он оголяет острые плечи, по привычке выпрямляет спину, и бросает ненужный предмет одежды на спинку стула. Кожу мгновенно обдает холодом, от которого по телу бегут мурашки, но к нему Кирилл привыкает за пару секунд, и он робко опускает глаза, потянувшись руками к ширинке брюк. Рери ведет себя действительно профессионально — отводит взгляд, дабы не смущать его еще сильнее, не отпускает глупые шутки, хотя Кирилл готов сделать это и сам, лишь бы разрядить обстановку. Рери отворачивается и подходит к мольберту, делая короткую разметку карандашом. Он пытается представить себе желаемую картину еще раз, когда Флинс садится на грубое покрывало, одну ногу свесив вниз, а вторую упокоив на поверхности ткани. Он опирается рукой на мягкий диван за своей спиной, склоняя голову к выставленному плечу, и смотрит на него чуть растерянно, как бы спрашивая, что ему нужно делать. Рери, прикусив карандаш, окидывает его с ног до головы изучающим взглядом, под которым Кирилл невольно ежится. Он думает, что к этому стоит привыкнуть. Что Рери важнее рисунок, а не разглядывание изъянов и достоинств чужого тела. — Ты можешь...? — Рери не заканчивает вопрос, снова коротко обдумывая свою идею, и сжимает губы, — положи руки на подлокотник. Нет, вытяни их, — спешно поправляет он, когда Флинс принимает полулежачее положение и опирается локтями на грубую ткань. Он послушно вытягивает руки и слегка напрягает запястья, придавая кистям и длинным пальцам больше изящности, чуть прогибается в спине, позволяя длинным волосам рассыпаться по плечам. Рери подходит к нему и откидывает отросшие светлые пряди назад, открывая бледную шею. Кирилл прикрывает глаза — прикосновение приятно. Рери снова отходит назад и с серьезным видом постукивает карандашом по губам, оценивая получившуюся картинку. Флинс, замерев, пустым взглядом смотрит прямо перед собой, стараясь расслабиться под одобрительным взглядом рубиновых глаз. — Ты великолепен, — заключает Рери, отходя к холсту, и Кирилл слышит шорох карандаша от мягких, уверенных прикосновений к шершавой бумаге, — расслабь пока руки. Кирилл выдыхает, оставляя кисти безвольно висеть за краем подлокотника. Он честно старается не двигаться, даже когда Рери заводит разговор, когда они смеются над озвученной шуткой, когда Рери недовольно ругается из-за того, что что-то не выходит. Кирилл невольно расслабляется от непринужденной беседы — он, пусть и с трудом, привыкает к постоянному вниманию со стороны художника, изображающего его лицо и тело, позволяет себе быть экспонатом, терпеливо и спокойно выдерживая тягостную неловкость. Он не следит за временем — он вообще не видел в комнате часов, тем более, что обзор ограничивала невозможность повернуть голову куда-либо; Рери и без этого то и дело просил его вернуться в исходное положение. А Кирилл даже не замечал, что двигался. Рери курит, даже когда рисует: в одной руке карандаш, в другой сигарета — Кирилл украдкой подглядывает за тем, как тот выдыхает дым, пока делает короткие, легкие штрихи карандашом. Флинс снова опускает взгляд, случайно встретившись с Рери глазами и подчинившись короткому, очевидному жесту: он приподнимает брови в безмолвном «все в порядке?» и машет карандашом в сторону, вынуждая его смотреть прямо. Именно это заставляет Кирилла нервно сглотнуть. Именно сейчас его наконец ударяет осознание того, что он, мать его, голый лежит на диване под светом нескольких ламп в полуинтимной обстановке, так запросто предоставляя полный, абсолютный доступ к своему телу. И Рери, короткими, тихими словами указывающий ему, что делать, как лечь, куда смотреть, доводит его до мурашек от удовольствия. «Блять, лишь бы не встал», мелькает в голове ровно в ту же секунду, когда Рери, до этого сравнивающий получающийся рисунок с картиной перед собой, восхищенно произносит: — Ты произведение искусства, — и как ни в чем не бывало возвращается к рисованию. Сука. Кирилл чувствует внезапное волнение, прокатившееся от горла к паху, встрепенувшее бабочек в животе, и вслед за ним знакомую, приятную тяжесть внизу живота. Нет, так не должно быть. Не так, не сейчас. Он, только начавший привыкать к смущающей обстановке, не готов делать ее еще более неловкой, он нервно облизывает губы и застывает, стараясь не позволять пошлым мыслям лезть в голову. Рери прямо сейчас всего в паре шагов от него может подойти и прикоснуться: пальцами, руками, губами прижаться к шее — Кирилл невольно приподнимает подбородок, демонстрируя острый, подрагивающий кадык. Рери заправляет за ухо выбившуюся из-под резинки прядь волос, проводя очередную тонкую линию на бумаге. Он подносит сигарету к губам и делает долгую затяжку, задерживая на Флинсе свой взгляд. Кирилл буквально чувствует его — восхищенный, задумчивый — Кирилл хочет, чтобы Рери смотрел на него так. Рери уже рисовал его до этого. Рери смотрел на Кирилла в стенах университета и хотел нарисовать больше. Кирилл нравится ему. Он предложил это именно ему. Член крепнет от одного единственного представления о том, как Рери целует его. Кирилл зажмуривает глаза, все еще стараясь не двигаться. Блять, блять, блять, это ужасно стыдно. Он думает, что стоит сказать, или лучше продолжать молчать и делать вид, что ничего не случилось, а может лучше отпустить незначительную идиотскую шутку, переводя ситуацию в полную глупость. Однако Рери опережает его во всех идеях. Кирилл чувствует, что тот улыбается, когда произносит удивительно спокойное: — Не волнуйся, — и как ни в чем ни бывало продолжает шуршать карандашом, — этим картину не испортишь. Кирилл судорожно выдыхает и приоткрывает глаза, снова обратив взгляд вперед. Ему стыдно за реакцию собственного тела на происходящее, он нервно скользит языком по губам, стараясь смириться с мыслью о том, что Рери продолжает рисовать его таким. Он уверен, что двигался слишком много последние несколько минут, и пытается незаметно принять более удобное положение: расправляет плечи, снова опускает подбородок и все-таки прикусывает губу изнутри от колкого стыда и одновременно с этим накрывшей его волны возбуждения. Он старается отвлечься, разглядывая свои пальцы и разминая их, думает о том, какой потрясающей, должно быть, выйдет картина, но неприличные мысли все равно лезут в голову, Кирилл буквально чувствует на себе внимательный взгляд, очерчивающий изгибы его тела, поэтому он томно прикрывает глаза, стараясь выровнять сбившееся дыхание. — Смотри прямо, — строго повторяет Рери, на секунду отрываясь от рисования. Да он, сука, издевается. От его тона, развязного и вместе с тем непреклонного, живот скручивает в болезненном предвкушении. Кирилл послушно поднимает глаза, пьяным взглядом уставившись куда-то перед собой и шумно выдыхает сквозь приоткрытые губы. Он слышит, как рваными касаниями карандаш повторяет его черты лица. Флинс лишь краем замутненного сознания замечает, когда Рери наконец останавливается. Он делает еще одну затяжку, кидает карандаш в ящик этюдника и, за пару мгновений преодолев короткое расстояние между ними, опускается на колени перед Кириллом, пальцами цепляет за подбородок и прижимается к приоткрывшимся от удивления губам поцелуем. Кирилл тут же вплетает пальцы в копну серебристых волос, отчаянно цепляясь за последние крупицы понимания происходящего. Поза неудобная — Рери компенсирует легкую боль под ребрами мимолетными прикосновениями к плечу свободной рукой и, не встретив сопротивления, жадно толкается в чужой рот языком, одним слитным движением пересаживаясь на диван вслед за Флинсом, разворачивая его за плечи и укладывая спиной на смявшееся грубое покрывало. Он выгибает запястье, чтобы случайно не обжечь Кирилла тлеющей сигаретой. Пепел падает на светлую ткань, и руки Флинса вдруг сползают ниже, Кирилл проводит теплыми ладонями по мышцам живота и поднимается выше, задирая ткань футболки. Рери ошеломленно выдыхает в поцелуй, стоит коснуться пальцами твердых сосков, и неспешно отстраняется, позволяя стянуть с себя одежду и распустить волосы. — Ты это планировал, — Кирилл все еще борется со жгучим стыдом, отчего его голос дрожит. Кажется еще более неловким, что он обнажен, а Рери все еще одет, и плотная ткань спортивных штанов неприятно встречается с голыми бедрами, когда Рери устраивается между его ног, обводя пальцами одной руки острое колено и делая очередную затяжку. — Может быть, — он заговорчески улыбается в ответ и плавно двигает бедрами, встречаясь собственным возбуждением с чужим, скользнув при этом руками к бокам и крепко сжав их пальцами. Сквозь прикрытые от удовольствия глаза слышит громкий, несдержанный выдох, граничащий с хныканьем, Кирилл снова тянется за поцелуем и царапает ногтями широкую спину, стоит Рери схватить его за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Он прижимается губами к шее, больно кусает бледную кожу, в свете ламп кажущуюся совсем тонкой — лишь слегка надави — останется след. И Флинс позволяет ему оставлять багровые метки на шее и плечах, руками спускаясь от плеч к бедрам, сжимая и царапая кожу от тянущей боли, и тянет вниз резинку штанов. — Видел бы ты себя, — Рери наконец стягивает брюки и с нажимом проводит большим пальцем по линии подбородка. Сигарета скоро догорит, он снова вдыхает горький дым и возвращает заинтересованный взгляд на влажные губы Кирилла, — я бы нарисовал тебя вот таким, — он не без удовольствия следит за тем, как Флинс отводит смущенный взгляд и смаргивает выступившие от возбуждения слезы. — Ты хочешь? Флинс отвечает коротким кивком и сильнее сжимает бедра. Он представляет их со стороны — сплетающиеся тела, долгие, мокрые поцелуи, горячие касания — и все это под светом множества ламп, прямо там, где он должен был стать неподвижной скульптурой для великолепного, восхитительного художника. Он думает о том, как они могли бы выглядеть на чужом наброске, и эта мысль пьянит не хуже дразнящих, обещающих прикосновений. Он, кажется, отвлекается лишь на секунду, пока из груди не вырывается непроизвольный, жалобный стон — Рери опаляет горячим дыханием головку и с нажимом проводит по ней языком. Кирилл невольно толкается в горячую глубину рта и прикусывает тыльную сторону ладони, сдерживая томный, долгий выдох. — Даже не думай, — Рери отстраняется, тянется выше, перехватывая чужие запястья, и заводит обе руки ему за голову, прижимая их к твердому подлокотнику одной ладонью. Кирилл изумленно запрокидывает голову, прогибаясь в спине и прижимаясь своей грудью к чужой. Боже. Приказной, кажется, раздраженный тон заставляет его содрогнуться и он действительно даже не думает ослушаться. Рери тянется выше, туша сигарету о поверхность стоящей чуть поодаль табуретки, и туда же бросает потухший окурок. Кирилл следит за его движениями настолько, насколько позволяет ограниченный обзор, он отчаянно хочет прикоснуться к его груди, старается двинуть руками, но чувствует только то, как чуткие пальцы сжимаются на его запястьях сильнее, не позволяя пошевелиться. Кирилл выгибается и, пока Рери не успевает вернуться обратно, широко мажет языком по бледному соску так, как получается из неудобного положения. Рери на секунду замирает, закатывая глаза и тихо, едва слышно выстанывая глухое «ах». Он снова целует его, кусает мягкие губы, а пальцами свободной руки, твердо, с нажимом проводит по податливо раскрывшемуся входу. Он бы брал его всего, долго и с чувством вбиваясь сильными толчками внутрь, целовал бы везде, вылизал целиком, чтобы запомнить каждую маленькую деталь на его теле, чтобы потом рисовать его таким: восхитительным, прекрасным, чтобы рисунок мог передать все смущающе-пошлые звуки, которые то и дело слетали с приоткрытых губ. Теплыми пальцами он согревает смазку и проникает внутрь, толкается глубже, проворачивая их, размазывая скользкое и липкое по горячим стенкам. Кирилл жмурится, кусает губы, срывается на скулеж, ощущая грубые, резкие движения так глубоко внутри, сильную руку, не дающую ему пошевелиться и скрыться от грешно любующихся на него глаз. — Рери, — он обращает на него расфокусированный, томный взгляд из-под мокрых ресниц, — Рери. — тянет он долгим, дрожащим голосом. Рери находит чувствительную точку внутри и продолжает толкаться пальцами точно в нее, заставляя Флинса сильнее сжимать бедра в просящем жесте. — В следующий раз я нарисую твое умоляющее личико, — Рери с греховным наслаждением следит за тем, как Флинс отводит взгляд и прижимается щекой к покрывалу, — чтобы ты знал, как выглядишь сейчас. Кирилл принимает еще одну безуспешную попытку освободить руки, чтобы прикоснуться, чтобы попросить, чтобы притянуть к себе и прижаться всем телом, отдаваясь полностью и даря ему все, что может. Он полностью отдается ощущениям, позволяя Рери доводить его до предела одними лишь пальцами и горячим шепотом. — Кирилл, смотри на меня. Флинс срывается на тихий всхлип, но снова смотрит на него с крупицами стыда и обожания во взгляде. В просящем, умоляющем жесте он скрещивает ноги у него на пояснице, прижимая его ближе. Рери с влажным, смущающим звуком вытаскивает пальцы и размазывает смазку по члену. — Сейчас я отпущу твои руки, — твердо, требовательно произносит Рери, — а ты не двигаешься, — он приставляет головку своего члена к влажному входу и слегка давит, отчего Кирилл вздыхает в предвкушении. — А если нет? — Кириллу хочется съязвить прямо сейчас. Посмотреть, что будет, вывести на еще одну грубость, заставить Рери вдруг передумать и сильнее вжать его в диван. Но тот смотрит на него так, что сознание снова затуманивается, выбивая из него всякое желание спорить — в рубиновых глазах мелькает чистое желание, которое Рери явно не готов больше сдерживать. Он выдерживает короткую паузу, словно убеждаясь, что Флинс услышал его, и ослабляет хватку на запястьях, ладонями обеих рук подхватывая Кирилла под бедра и наконец толкаясь внутрь коротко и сильно. Флинс послушно держит руки на месте, хотя именно сейчас чертовски хочется сжимать пальцами длинные волосы, царапать спину короткими ногтями, прижиматься к нему как можно ближе. Рери двигается медленно, но сильно, безошибочно толкаясь прямо в чувствительную точку, вынуждая срываться на короткие всхлипы и тихие мольбы. Кирилл сам не уверен, о чем просит — он то ли хочет быстрее, то ли хочет касаться пальцами покатых бедер, вынуждая двигаться резче, то ли прямо сейчас хочет почувствовать на своих губах длинный, мокрый язык. И последнее желание Рери исполняет, вдруг изменив угол и толкнувшись глубже, жестче, собирает с губ удивленные судорожные выдохи от грубых, ускоряющихся движений. Рери доводит его до предела вот так, одними лишь толчками заставляя просить прикоснуться. Кирилл все же вплетает пальцы в белоснежные пряди, чувствуя, как чужие руки с нажимом проводят по животу, щекочут ребра, а зубы смыкаются на мочке уха, прежде чем Рери прошепчет ему томное: — Ты безумно красивый. Я бы вечно смотрел на тебя. — Рери. — Кирилл тянет руки ниже и ладонями касается чужих ягодиц, безмолвно прося не останавливаться, — я весь для тебя. Прошу. Рери чувствует, как тот дрожит, и быстрее двигает ладонью, сжимая пальцами чувствительную головку. Кирилл стискивает зубы, отворачивается, уходя от настойчивого взгляда, и двигается в такт толчкам навстречу к долгожданной разрядке. Горячая сперма тонкими линиями тянется от головки к животу, Кирилл громко и быстро дышит, прижимая Рери за голову к своему плечу, неосторожно сжав волосы пальцами. Он догоняет его за несколько движений и напоследок кусает еще раз, наслаждаясь тихим всхлипом, последовавшим за легкой болью. Флинс поглаживает его по голове, когда Рери, отдышавшись, снова целует его, мокро проводя языком по губам. Рисунок был бы красивым. Рери шутит об этом первым, легко усмехнувшись, прежде чем отстраниться. — Мне вставать, или дорисуешь? — Кирилл поворачивает на него голову, свесив вниз руку, когда Рери встает и возвращается к мольберту через несколько долгих минут, оценивая недописанный портрет. Рери смотрит на Флинса осознанным, долгим взглядом и, улыбнувшись, мотает головой. — Не сегодня. Устал. Они коротко смеются. Кирилл снова чувствует нарастающую неловкость от того, что продолжает вот так красоваться перед Рери в обнаженном виде на подиуме при всех этих лампах, освещающих его. Он не сомневается, что портрет будет великолепным. Рери говорит, что начало уже многообещающее, но посмотреть на результат сегодняшней работы не дает, на что Флинс только пожимает плечами. «Не сегодня». Кирилл думает, что следующая встреча все равно начнется неловко.