Кантата

Поэм тут сочинять не буду долгих, Но есть, однако, притча в закромах. О том, что может нам чуть ближе боги, Чем держим мы давно в своих умах. Я не любитель сказок и сказаний, У них с реальным схожести ни-ни. Ростя детей на этой базе знаний, Не избежать ни страхов, ни войны. Но был знаком мне юноша когда-то, Я знал его ещё с младых ногтей. Он сочинял, и каждая кантата Крошила в пыль сердца любых людей. Сливаясь, звук рождал единство с хором. Их голоса, как бабочки, вспорхнув, Вершили суд. Писатели историй — Они тем звуком выбивали дух. Я лицезрел и слышал это лично. Но все никак одно не мог взять в толк, Как этот мальчик, маленький, обычный, Изящно так в умы проникнуть смог. Он был так юн, но тем мне интересен. Я все крутился где-то близ юнца. И со словами: «Боже, мир так тесен» — Вторгался в жизнь его я без конца. Он был так робок, словно бы движенья Его могли разрушить все вокруг. Бродил всегда как будто приведенье, Как тихий паж из вереницы слуг. Его я голос слышал как сквозь вату: Он мог подкинуть слово или два. Я рядом с ним оболтус и растяпа, И схожи были мы едва-едва. Он видел мир как бог, и не иначе. Не осуждал. И в целом был так чист, Как будто все вокруг так много значит: И ветра шлейф, и соловьиный свист. Я не посмел бы рушить ту картину, Что он создал как собственный пейзаж. Да только жизнь плела уж паутину, Стирая в пыль и правду, и мираж. Однажды он нарвался в переулке На чужаков. Был ими он избит. Но никогда ни на одной прогулке Он не смещал спокойствия орбит. Я все смотрел, все ждал, что что-то будет. Начать рассказ давно уже пора. Когда на бал собрались было люди, Пришла она. Святой красы сестра. Как дьяволица, с рыжею копною, В сияньи платья с нитью золотой. Сразила всех. Я вам секрет открою, Едва и мой не забрала покой. И грациозно проплывая мимо, Вдруг обратила ястребиный взор На мальчугана. И необратимо. Он мог едва ли выдержать напор. И как змея, со сладкими речами, К нему прилипла, стягивая в плен. А юноша с безумными очами Никак не мог сдержать дрожь у колен. Я усмехался, видя эту слабость. Впервые он познал всю прелесть чар. Какая горечь и какая сладость — Всё это жгло внутри него пожар. И мне таким он вовсе не противен. Он человек. Со взглядом бога, но Юнец совсем. Беспомощен. Наивен. Я ожидал подобного давно. Набравшись сил, он пригласил на танец. Кружил девицу. Сам румянцем цвел. А я как друг (хотя и самозванец), Сушил бокал, подбадривал его. И ночь прошла, заженная рассветом. Ах, как юнец был этим огорчён. Он причитал и сетовал на это, И то в глазах его легко прочёл. Но я как друг, конечно, закадычный, Да смеха ради все ему внимал. А он горел, пылал как будто спичка. Ему навек запомнится сей бал. А дева та была не лыком шита: Исчезла вдруг, и поминай как звать. Юнец бледнел и горевал открыто. И он не мог ни ноты написать. Прекрасные ноктюрны и сонаты Вдруг зазвучали вовсе невпопад, И вместо музыкальной сладкой ваты Теперь всех ждал унылый нот разлад. Я наблюдал, как увадяют розы, Что он хотел послать девице той. Он стал другим и, проливая слезы, Жил в запертой квартире как изгой. Мне стоило утешить, может, друга, Подать платок, подставить и плечо. Но интерес был выше, чем услуга, Я ждал развязки очень горячо. Она пришла. И было то эффектно. Я думал было, что пропал юнец. Но тут молва по всем домам проспекта: Что наша дева раз — и под венец. Глаза у парня просто две стекляшки, А на губах улыбки только тень. Я спрашивал, но получал отмашки: «Не порти ей такой счастливый день». Глазам не верил. Он отбросил чувства, И ей вручил букет из новых роз. Мне было тошно. И немного грустно, Что парень на таких уроках рос. Она пришла, похвастала колечком, В моих глазах десятки дней тоски, А он стоит с улыбкою беспечной, Картина маслом. Но вразброс мазки. Мы шли домой с ним молча гляда в небо, Как будто звезды там толкали речь. И мне б сказать, и мне бы, мне бы, мне бы… От шока мне ни слова не извлечь. Мы попрощались у его порога, Махнул ему и удалился прочь. И кто бы знал, что наша с ним дорога Окажется последней в эту ночь. Наутро постучали для оплаты, В квартире были только тишь и гладь. И я, не сняв домашнего халата, Примчался в миг, не буду в этом врать. Он будто и не жил здесь даже вовсе, Ведь я бывал в гостях десятки раз. Всё как всегда, стаканы на подносе И ни одной строки письма для нас. Я растерялся, но побрел обратно. Лишь дома осознал нелепый вид. Мне было абсолютно непонятно, Что там в груди моей ещё болит. Я разбросал по комнате предметы, Крушил, что есть, свой выпуская гнев. Мне так отчаянно нужны были ответы, Я их не знал. А был я ближе всех. Прошла неделя, а за ней — другая, Прошло полгода, сил уж больше нет. Кружила истина до тошноты простая, Он не пошлёт открыткой мне привет. И я смирился. Проглотил пилюлю. Он бросил всех: и музыку, и люд. Виню себя и всех. Её убью я, Пока оружие ещё нам продают. А может, за углом ее прирежу, За его чувства, сваленные в хлам. Но вот она, беременная. Брежу? Мой мир сотрясся, треснув пополам. Она любима, счастлива до колик. Её там холит и лелеет муженек. Оставил свои планы я, доколе Девице той все было невдомек. Я сполз на землю, содрогаясь жутко, Тут подоспел из глаз безумный град. Вся моя жизнь одна большая шутка. Прости, господь, но я на деле слаб. И лет прошло уж не один десяток. Всё позабылось, жизнь моя к концу. Теперь лишь горький на душе осадок: Я вымостил путь в ад тому юнцу. И смерть моя — обычная расплата. Смыкая веки, я услышу хор: Любимая прощальная кантата, И что меня держало до сих пор?