Алый шёлк на запястьях вечности

Все началось с позолоты. Не с той, что грубо лезет в глаза на новодельных рамах, а с благородной, потускневшей от времени позолоты на лепнине высоких петербургских дворцов. Она мерцала в свете тысяч свечей, отражаясь в паркетных зеркалах, натертых воском до блеска темного меда. Воздух был густой, насыщенный — смесь аромата дорогого табака, тонких духов, воска и легкой затхлости старинных ковров. Именно в этой душной роскоши княжич Аякс, с его озорными, слишком живыми глазами цвета зимнего неба незадолго до бури, встретил китайского аристократа Чжун Ли. Тот стоял чуть в стороне от общего потока дипломатов, и в его неподвижной позе, в спокойном карете взгляда была вековая усталость, словно он наблюдал подобные балы уже тысячу лет. Аякс, с его открытой, пламенной душой, рванулся к этому холодному спокойствию, как мотылек на огонь. Их роман был словно сошедшая с полотна старинного мастера картина, где каждый мазок был продуман и полон смысла. Прогулки в санях под звездами, когда морозный воздух обжигал легкие, а дыхание превращалось в серебряные клубы, таявшие в черном небе. Деревянные полозья скрипели по укатанному снегу, единственный звук в застывшем мире. Аякс, не снимая рукавиц, крепко держал руку Чжун Ли, а тот, закутанный в меха, молча смотрел на бескрайние русские просторы, и в его глазах отражались далекие звезды. Дорогие подарки, которые Аякс сыпал с щедростью, не знающей меры. Шелка из самых глубинных провинций Китая, которые он втайне выменивал у купцов. А главное — меха. Собольи шубы, столь тяжелые, что, казалось, приковывали к земле, в которых стройная, изящная фигура Чжун Ли тонула, словно нежный стебель в темной воде. Аякс любил видеть его в этих русских одеяниях — это было зримым, тактильным доказательством его обладания. Шепотки в бальных залах, украдкой, в нишах меж колонн, за тяжелыми портьерами. Их связь была скандальной, опасной, и оттого еще более сладкой. Аякс, томимый жаждой, ловил каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Он шептал на ухо Чжун Ли что-то дерзкое, пылкое, от чего тот лишь слегка касался краешком губ бокала с вином, а в уголках его глаз ложились лучики тонких морщинок — подобие улыбки. Стихи, которые Аякс писал с наивной, пылкой непосредственностью, не отягощенной излишними правилами. Он вкладывал в них всю бурю своих чувств — восторг, обожание, ревность, страх потерять. Он читал их Чжун Ли, краснея и запинаясь, как юнец. А тот принимал это обожание как нечто само собой разумеющееся, как дань, полагающуюся ему по праву рождения и сущего. Его мудрые, чуть грустные улыбки были той наградой, ради которой Аякс был готов сжечь дотла весь мир. Это был их личный, сияющий и недосягаемый ни для кого рай, сотканный из шепота бархата, блеска позолоты и хрустального звона бокалов. Рай рухнул в один день, не с грохотом обвала, а с глухим стуком копыт о мерзлую землю. Это был его личный гонец, человек с лицом, вырезанным из серого камня, звали его Федор, Аякс знал его с самого детства, человеком он был холодным и сдержанным, но таким лицо гонца княжич видел впервые... Он примчался из родового поместья, и на его одежде, пропитанной потом и дорожной грязью, темнели застывшие пятна, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не грязью, а брызгами чужой крови. Он не стал говорить при дворе, дождался, пока княжич отойдет в свой кабинет, и там, на коленях, выдохнул одно слово, прозвучавшее как приговор: «Резня». Потом посыпались обрывки, обломки былой жизни, которые врезались в сознание Аякса, словно осколки стекла. Бунт крестьян. Не стихийный голодный ропот, а хорошо спланированная бойня. Подстрекаемых неведомыми врагами. Кто? Соседи? Соперники при дворе? Неважно. Имена стерлись перед главным, перед тем, что гонец выкладывал на стол между ними, словно окровавленные трофеи: Отец — зарублен в своем же кабинете. Мать — найдена в спальне… подробности Аякс отрезал жестом, не в силах слушать. Сестренки… Маленькая Антонина, Тоняи, которая так любила, когда он качал ее на плече… Братья… Всех. Жестоко. Зверски. И самое страшное, самое ядовитое знание, которое въелось в плоть и принялось медленно разъедать его изнутри: Аякс был в отъезде, у своего китайского возлюбленного. Пока его родных пытали и убивали, пока его родовое гнездо пожирал огонь, он сидел в уютно утепленных покоях Чжун Ли, пил изысканный чай, слушал мудрые речи, упивался его красотой и вниманием. Он развлекался, в то время как его собственная кровь, горячая и алая, лилась на белый, безжалостно чистый снег. Эта мысль была похожа на раскаленный штырь, вогнанный ему в грудь. Она съедало его изнутри, выжигая все, что было мягким, светлым и наивным. Когда гонец удалился, оставив его в гробовой тишине кабинета, Аякс обнаружил, что стоит посреди комнаты, и в нем ничего нет. Ни ярости, ни горя, ни отчаяния. Осталась только пустота. Глухая, зияющая, как прорубь в черном льду. Он был полым сосудом, из которого выплеснули все содержимое. И из этой пустоты, холодной и бездонной, медленно пополз, а потом вцепился в горло одинокий, всепоглощающий страх. Не страх смерти, не страх мести. Это был животный, первобытный ужас перед одиночеством. Он потерял все. Весь свой мир. Весь смысл. И теперь, оглядевшись по сторонам осознанием, промороженным до костей, он увидел, что у него не осталось ничего. Ничего, кроме него. Страх потерять последнее, что у него было. Чжун Ли. Этот страх был сильнее горя, сильнее ярости, сильнее разума. Он был единственной реальностью в этом рухнувшем мире. И в этой реальности рождалось одно-единственное, простое и чудовищное решение: чтобы не потерять, нужно навеки приковать к себе. Чтобы не ушел, нужно лишить возможности уйти. Чтобы был его, нужно сделать его своей собственностью. Непоправимо. Окончательно.