это

как бы после влад ни надирался в попытках рефлексировать, он так и не понял, когда именно _это_ произошло: то ли тогда, когда юлик заявился на «реванш», строил глазки, звенел колокольчиком, топал ножкой да истерил, что его не ценят; то ли тогда, когда юлик... ха, сука, заявился на «реванш» (он никогда не понимает с первого раза. и с десятого тоже. он в принципе не стремится понимать то, что ему не нравится, — очень линейный человек) и вновь начал истерить — только теперь ему не полюбился руденко, не хотелось соревноваться с недодругом-перефиналистом, не хотелось быть толкаемым носом в собственную неудачу, но подсечка уже случилась, а отросшие на затылке волосы стягивались болезненно и нос в землю упирался, вороша воспоминания своим острым концом. или _это_ произошло сильно-сильно позже, когда юлик уверенно заявился в готзал «сильнейших», занимая чужое заслуженное место, когда стоял там, трижды побеждённый, с ничем не обусловленной уверенностью любимца публики, когда скалился всем, грубил, и солнце заходилось тучами. череватый тогда был там, смеялся вместе со всеми, переминался с ноги на ногу, отсчитывая ненужные секунды до конца. лё шанс финаль — это юлик, стоящий возле влада, ещё не позволяющий себе коснуться, но уже твёрдо заявляющий права. влад не собственность. влад — когда-то приручённый волчонок, которому ни сил, ни слов не хватает добавить к размытому «это» что-то ещё. _это_ началось сильно раньше. ещё тогда, когда украинский говор не скрывался за московскими годами, политической позицией и желанием продержаться на плаву хоть сколько-нибудь дольше, чем положено дерьмовому проекту. когда поступить куда-то за пределы родного города оказалось внезапно осуществимой мечтой и представлялось, что все верёвки, бесы, следы и проказы останутся там же — в избитых квартирных стенах да закатах, прорывающихся на парты сквозь рваные жалюзи. но очередная осень хуёвой шараги, так и не пообещавшей стоящего будущего, горит листьями деревьев, визгами преподов, подходящими к концу сроками всех возможных работ и постоянным желанием уебашиться об стену — биться-биться-биться, пока лоб не треснет, голова не взорвётся, а руки не перестанут тянуться к смятой пачке сигарет. череватый курит прямо у общажного корпуса. нельзя, вообще-то, анфиска загрызёт, докладную накатает, но влад анфиску нахуй давно послал, а докладную ждёт. интересно ведь — отчислят или нет; а если отчислят, то что он будет делать: начнёт хоть что-нибудь или так и продолжит стагнировать, пяля на стены? владу иногда кажется, что на нём скоро грибы прорастут, ебучая микрозелень захватит его лёгкие, и сам он разложится на споры, пока душа, под неровное хихиканье в бошке, будет наворачивать круги в огненном котле. мужик-хиппи на бомжа похож, если на чистоту. влада по виду старше лет на десять или жизнь у него ещё хуёвее была, но влад не спрашивает: матушка говорила ему в принципе с незнакомцами не болтать, а он её никогда особо не слушал. и даже не жалеет, когда на последние копейки стипендии покупает юлику-бомжу большой латте, а себе — очередную пачку сигарет. оказывается, юлик не бомж, юлик — актёр и петь умеет, но платят ему меньше, чем владу за былые школьные успехи. оказывается, юлик хороший и уж очень похож на летнее солнце — яркий, активный, придурошный и череватому кажется, что осень без него продолжала бы быть тоскливой. юлик встречает влада после пар, тусуясь в курилке, ибо делать ему особо нехуй — до одного выхода на сцену в год ещё целый месяц. юлик много болтает о жизни, своей и чужой, и о том, что будет после неё. от юлика несёт благовониями, непроработанными травмами, смесью идеализма и похуизма, а влад кайфует — хоть кому-то хуже, чем ему. хоть кто-то действительно ржёт в голос с его шуток, отвечает улыбками на усмешки и выслушивает всё его нытьё про учёбу. у юлика и друзей дохрена — все такие же хиппи, с которыми влад тусуется на облезшем деревянном полу съёмной квартиры. котов на череватом лежит, уткнувшись макушкой в плечо и закинув (тогда ещё) костлявую руку на владово колено. всем вокруг плевать абсолютно — у местной компании свои идеи о правильных и неправильных отношениях, а влад по позвоночнику юлика торчащими пястными костями водит да упирается носом в волосы, от которых удушливо дешманским дёгтем несёт. сигаретный дым промозглый осенний ветер уносит из открытой форточки куда-то к звёздам, а влад рассказывает лине о своих бесах, загонах и шатающихся в голове мёртвых голосах. джебисашвили его по плечу хлопает, хрипит: «бывает». влад думает, что если такое «бывает», то ёбнулись они все. но групповое сумасшествие это не страшно — это путь к успеху и принятию. владу всё чаще начинает казаться, что не такой-то уж он и ебануто-одинокий. ещё юлик очень любит рассказывать про индию. юлик — действительно идеалист с розовыми очками, которые он на маленькие гвоздики прибил к своим ушам. череватый прекрасно знает об антисанитарии, продолжительных жертвоприношениях, низком уровне жизни и всяком-всяком-всяком, но юлик затыкает его быстро. целует неаккуратно (в губы чмокает просто) и шепчет о том, что влад — материалист. индия — это про веру, искусство, принятие, отчуждение, про оправданные надежды и искренность; что люди там другие, добрее, участливее. а пока юлика всё ещё волнует только индия, череватый осторожно касается пальцами губ и не слушает — ахуевает. вот так образуется «это». юлик старше, но это не чувствуется, когда мужчина в шею владову дышит, сворачивается на парне-переростке клубочком. у влада выработался инстинкт, как у павловской собаки, — встречать заходящее солнце улыбками и срезать тёмные пятна неуверенности, собирая клочки в свои большие карманы. юлик ведь хороший, пусть и не добился до сих пор ничего, а успокоения ищет в теле пацана на десять лет младше. влад не против абсолютно — болтает что-то о собственном темпе да иногда вытирает влажные котовские щёки рукавами своих кофт. юлик исчезает вместе с первым снегом, пропадает, как только холодные ветра сменяются на холод отовсюду. юлик обнимал влада в дожди и грозы, но юлика уже нет рядом, когда череватый ставит на центр дырявого ковра облезлую ёлку. лина жмёт плечами — котов накопил на билет, сейчас тусуется где-нибудь в колкате и пинает камни прямо в океан. она улыбается — влад ведь не считал, что _это_ навсегда? влад что тогда, что до сих пор не отдаёт себе отчёт в том, что есть (было и будет) такое — _это_. _это_ — юлик, хватающийся за руки влада, прижимающий его всё ближе-ближе-ближе, оставляющий прокажённые следы касаний да вонь благовоний на каждом миллиметре чужой ауры. _это_ — тактильный, открытый юлик, который не видит ничего плохого в том, чтобы появляться и исчезать, не отвечая на вопросы. _это_ — ластящийся, любящий целоваться юлик, не обещавший ничего большего. над владом вся бесовщина ржёт-надрывается, потому что повёлся, как последний дурак. потому что пока адекватные света дрожащего боятся, обходят с опаской по кругу да из тьмы, не моргая, пялят, он десяток лет хвостом машет чуть ли не счастливо, приласканный огнём одинокий волчонок, и пузо подставляет, зная, что не пнут. юликовый свет гладит осторожно, нежно так, медленно, а горящие волдыри наливаются лишь ярче и ярче. череватому бы юлика прижать к стене готзала покрепче, подпереть атлантом высокое небо низкого мужчины, расставить руки по бокам, ограничивая мировоззрение, да спросить так осторожно: «чего ты, блять, хочешь? от меня, от себя, от _этого_?». вот только атлантов таких у юлика дохуя уже, в очередь выстраиваются, а хочет он всего и ничего одновременно — чтобы любили, но не лезли, были рядом, но не слишком близко, подарки дарили, но не задаривали, обнимали, но не слишком сильно и не слишком часто, спрашивали его мнение всегда, но не раздражали постоянными вопросами. юлик только и состоит, что из всяких «чтобы» и «но», а уступки ненавидит. котов знает, что он хочет, и не знает, что именно он хочет. бесится на влада — влад ведь тоже этого не знает. а за окном дерьмовая осень. осень в таких делах не помогает; осень — это отражение кризиса в каждой луже, метафоры про грязь и сумбуртицу сознания, низкое солнце, короткие дни да ветра, выдувающие из сознания лишнее. лишнее у юлика всё — скомкать бы прошлое, будущее, карму, надежды, все подступающие мысли и скинуть разорванным фантиком в мусорный ящик для стекла — всё равно утилизировать в одном ржавом контейнере будут. котов так и делает постоянно. пока влада нагоняют экзистенциальные ужасы, мысли об _этом_ (чем бы это ебаное _это_ ни было — жить ему недолго осталось. скоро судьба перестанет сталкивать их лбами, скоро они перестанут искать в каждом взгляде мановения судьбы — осталось только дожить до финала «сильнейших»); пока затылок влада стучится о тонкий металл стиральной машины, пока длинные пальцы ковыряют стыки плитки и колени упираются в край ванны, юлик ловит языком первые снежинки и смеётся. крутится у владовского подъезда в чём-то напоминающем фокстрот и думает о том, что их очередной осени остались считанные секунды до конца.