Он лапулька, ему можно...

Динь-дон, день за днем В этой комнате пустой. Тик-так, я один, Для других я заменим. Пинг-Понг, я не плачу, Ловлю дождик, жду удачу. Воскресенье — кутерьма, Кажется, влюблён в тебя. Курить — вот ради чего он вставал, а потом снова медленно опускался на и без того продавленный диван. И уже и так болезненно бледная кожа приобрела мёртвенный оттенок, недостаток витаминов давал о себе знать, а также недостаток внимания, заботы и общения. Юра не знал, сколько времени он лежит в скорбном одиночестве, насколько сильно подавлен и долго ли сможет ещё дышать, не устало ли его сердце качать кровь в этой тушке, которая даже и жить не сильно-то желала, зачем тратить почём зря усилия?... Два белоснежно-белых стакана валялись на полу, один был раскромсан на кусочки, второй же просто перевёрнут, прозрачная жидкость давно вылилась, но не была никем вытерта. Каждая деталь была как ровно в тот день... Вчера? Позавчера? Три недели назад? Месяц? А может быть, полгода прошло с той даты? Татищев осторожно сполз с дивана на пол, а подниматься не стал, любуясь серым потолком, тут и там испещрённым пятнами, у каждого из которых была своя история, которых он уже и не помнил. Старинные обои в цветочек были то и дело отклеены в определенных местах, а там, где они были, поверх ужасной бумаги красовались настоящие цветы искусства, мазки кисточкой Екатеринбурга. Осторожно оставленные пятнышки, собирающиеся во всеобщую картину, пазл, на который у Юры не хватало терпения, пазл, которым он любовался ежедневно, пока не случилось это... То, что он начал сам. Сам закончил. И сам же пострадал. В сознании красной лентой промелькнули бурные действия того вечера. Море алкоголя, дверь в кабинет Кости, долгая и длинная, как экватор, дорога до собственного дома и горячие руки под собственной одеждой, которые он положил туда сам. Он позволил войти в храм и перевернуть всё с ног на голову, он позволил осквернить иконы и обругать алтари, при этом не вмешиваясь в процесс и наслаждаясь каждым мгновеньицем. В итоге наутро же прогнав разбойников, даже не понявших, а в чём их вина, их, приглашённых в эту святыню! Татищев кричал, ударился головой об косяк и швырнул в эмоциональном порыве Уралова за дверь так, что он перекувыркнулся и долбанулся головой об перила, при этом вылетев на лестничную клетку в полурасстёгнутых штанах, но тогда это волновало Юру меньше всего, он хлопнул в дверь и чуть не хлопнулся в обморок, игнорируя сообщения Кости и то, как он долбился, желая поговорить с другом. Ничё, переживёт? Самому бы пережить теперь. Сейчас его сердце готово было разбиться прямо как стекло, поранив чьи-то руки. Собственные, Юрины. Бледные, с выступающими венами, а теперь наверняка и порезами. Кто же разбил твоё сердце? Что же за ужасный человек? Самая ужасная тварь, не отступающая ни на шаг. Я сам. Его пальцы рвались к экрану обдолбанного жизнью телефона, но вечно его отпускали, как и руку Кости в тот самый день. Он тянулся, пытался схватить, Челябинск тоже тянулся, но дёргался, в итоге доставляя боль в большей мере себе. Ему хотелось больше курить, заполнять себя хоть чем-то. Быть губкой для едкого дыма, но в него не влезло больше. Он выходил из Татищева с токсичными слезами, холодными и противными, со слезами, которые он обычно делил с Костей, сейчас же не имея доверия даже к самому себе. Раньше Юра имел привычку и цель — хоть раз в три дня видеться с Пермью, получая хотя бы от этого эмоциональный заряд, сейчас же он полностью наплевал на это, единственное, что ему хотелось — прижаться к мягкой рубашке, закутать нос в двухцветные волосы и не показывать мордочку оттуда, так как там тепло и уютно, а снаружи холодно и мёрзло. Ему стало тошно от мысли, что он так долго отказывался от этих желаний и возможностей, от объятий с Костей, называя приливы тактильности Уралова: «Тошнотворной хернёй». Сейчас он грезил только об этом, не смея признать это открытие вслух. Он думал только об этом, часами напролёт составлял текст в голове, вновь зачеркивая его слоями новых писанин. Татищев невольно прокручивал в голове события «того вечера», даты которого он назвать не мог. Но это точно был четверг. Наверное. Он чётко слышал слова: «Какой же ты лапулька». Опять ощущал огненные руки на своих щеках. Словам Кости вторил Юра из четверга: «А быть лапулькой круто?» Слова бухого в хлам Юры, который кое-как составлял слова в словосочетания. «Безумно круто», — улыбался Уралов и осторожно целовал друга в висок и поддерживал, чтобы тот не шлёпнулся с кровати. «Значит, я лапулька!» — радостно визжал Татищев, а потом добавлял: «Твой лапулька», вызывая на щеках Кости цвет спелой клубники. И вот сейчас флэшбэк на четверг... прошлого года? Прошлого месяца?... — Этой недели, Юр, и это было в пятницу. Ты что-то хотел? Екатеринбург выглянул из своей рабочей комнаты, опираясь о стену. Челябинск сохранял молчание, глядя в звёздные глаза своего друга, в который он невольно сгорел, возродившись из них словно из пепла. — Юр, ты снова выпил? Мне кажется, так конкретно «бухать» каждый три дня — не есть хорошо. — Не пил я, — сухо выплюнул черноволосый и немного поправил растянутую кофту в районе горлышка, словно боясь, что она его задушит. — Юр, ты плачешь? — голос Кости дрогнул, и он резко ощутил повисшего на его шее Татищева, который очень тихо и гордо отозвался: — Лапульки не плачут. И вцепился в Екатеринбург ещё крепче. Нет, ну не могло же пройти всего три дня?... Даже два с половиной! Ну не могло... Хотя в любом случае, даже один день без присутствия Кости звучит как пытка. Теперь он понял, понял, цепляясь за чужую кожу, зарываясь в чужую одежду и смотря на каждого, наблюдавшего за этим действом, как на врагов народа. На всех, кроме Уралова. Он не чужой. И он тоже лапулька. Ему можно.