Курить и трахаться — тоже романтика

Андрей выгибается, подставляется под удары, которые сыпятся на его кожу один за другим. Тяжёлая рука бьет сильно, больно, но при этом так правильно и хорошо, что хочется больше. Федорович никогда себя мазохистом и извращенцем не считал, даже наоборот, но с этим мужчиной все было по-другому. В такие моменты Андрей ничего считать и решать не мог, оставалось только дрожать от болезненных ощущений и периодически дергать конечностями. Институт, девушки, клубы, травка. Все по базе. Но в какой-то момент в этой «базе» начинает часто появляться один педагог. Интересный персонаж, знаете. Андрей уже не помнил, как он первый раз оказался в постели Игнатьева. Помнил только звёздочки перед глазами, собственный голос, срывающийся на фальцет и слезы, стекающие по щекам от удовольствия. — Федя! — очередной шлепок привёл Дрея в чувства. — Ну хватит! Пожалуйста, больно уже, реально, хватит! — голос стал более тонким и высоким, но даже это не убеждало Федора остановиться. Игнатьев, спустя столько лет работы с людьми, видит их чуть ли не насквозь. Андрей ему сразу приглянулся, потому что сложно понять, что он будет делать. Совершенно непредсказуемый, но это не делает его плохим человеком. Просто… Другой. Букера прям дрожь пробирала, когда он смотрел на него. Весь какой-то непонятный, нескладный, красивый до ужаса. Эти разноцветные глаза, часто широкие зрачки и подрагивающие веки. К слову, за широкие зрачки потом Дрей объяснялся долго и болезненно. Кожа покраснела, налилась кровью и Федор остановился. Он опустил ладонь на покрасневшие ягодицы и мягко погладил большим пальцем, слушая чужие всхлипы, которые явно пытались сдерживать. Федоровича сдерживала только тупая обида. Больно же, блять, аж коленки трясутся. А этот в своих мыслях и видимо, даже не осознаёт, что силу удара увеличил раз в пять. Мальчишка тут же шлепнулся с чужих колен на пол и, встав на колени, потирал ушибленное место, поглядывая на возлюбленного снизу вверх. Ширинка расстегнулась. Андрей сглотнул и удивленно посмотрел на Федю, часто моргая. — Сосать что ли? — в ответ кивок и дурацкая ухмылка. — Ещё че? — Еще родительский контроль на телефон, чтоб я знал, где ты, — Пиро чуть не задохнулся собственным возмущением. — Ты сам меня до этого довел, — с этим он согласен. Солоноватый вкус разливается по языку, мальчишка выдыхает и закрывает глаза. Как он вообще до этого дошёл? Всегда думал, что отхватит себе девчонку, которая будет все для него делать, а получилось, как получилось. Он ускорился, двигался так, будто пытался заглотить полностью, сожрать. Сбивался с ритма, жестко и резко. — Андрюш, нежнее, — Игнатьев тяжело дышал. — Нежней, дурак, — он сжал пальцы и стал направлять его, задавать темп. — Только попробуй укусить. — Хочешь, Дюш? — в ответ кивок и Андрей сглатывает. — Надо постараться, малыш, ты же все прекрасно понимаешь… Понимает, жалеет, что понимает. Не хочет и никогда не хотел. Делает против своей воли. Из глаз Дрея брызгают слезы. И от боли и от кайфа. Кончик носа дергается, как у собаки. Андрей в его сторону даже не смотрит. У самого член в штанах колом стоит, требует разрядки, но стыдно же щас руки туда совать. Хоть и хочется, пиздец как хочется. Движения плавные, интенсивные, но какие же властные. Действительно. Если Федя захочет, то в любой момент сломает Федоровичу член, заставляя сгибаться и кричать от боли. И все-таки Андрей ни о чем не жалеет. В целом, все не так плохо. Кормят, поят, моют, трахают, о чем еще мечтать можно? Яйца поджимаются, когда Игнатьев зовет его по фамилии. Он поднимает взгляд. — Возьми, — другой рукой он показывает на открытую бутылку вина. Охренеть, разрешил. Дорогое, наверное. Сладкое. Андрей тянется к бутылке, достает пробку. Немного проливается на пол, но он тут же подносит горлышко ко рту и жадно пьет, сводя брови к переносице. Алкоголь затмевает разум. Тело расслабляется и дальше Андрей ничего не помнит. Только ласковое «Андрюша». Ром, шарфом завязаны запястья, Абсент, и все чувства становятся счастьем. Вино, и тебе снова шестнадцать лет, Разврат, грехи и запах сигарет.