Not subject to resurrection.

Ли Минхо ненавидел кофейный. Все оттенки этого цвета раздражали детектива до безумия. Он ненавидел кроны деревьев - слишком яркие, слишком чистые. Слишком ненастоящие. Чего-то подобного как дерево просто не должно было существовать, дабы не давать живым существам надежду на то, что жизнь из может быть такой же - тяжёлой, но длинной и надеждой. Но больше всего он ненавидел глаза своего напарника — тёмные и моняшие, как горький кофе, слишком живые и всезнающие, глаза Хан Джисона. Их хотелось вырвать с корнем, выкорчевать из глазниц, выдавить, уничтожить. Чтобы не прожигали своим огнем душу, словно насквозь. Чтобы не сжимали невидимой хваткой сердце. Чтобы не открывали так запросто, так доверчиво все, что было в мыслях каштанового парнишки. Глаза — зеркало души. Душу Джисона Ли боялся. Он не признается себе в этом до последнего. Но ещё с первой встречи, в далёкие годы, когда обоим было ещё по пятнадцать лет, эти глаза — первое, что бросилось в глаза — поразили той силой, тем желанием жить, что буквально лились через край, пронизывали все существуещее и самого юношу. «Слишком живой для этого мира». Только по одним глазам можно было понять, что Джисон — больше, чем человек. Но Ли слишком сильно утонул в них. Закрытый от мира, он с непонятным самому себе удовлетворением вкушал открытость другого человека. Это пленяло, располагало к себе, и в то же время, заставляло ненавидеть всем своим существом. «Тебя однажды ранит твоя безоговорочная открытость. Мир не принимает таких». Минхо искренне считал Джисона глупцом. Идиотом. В его кофейных глазах с лёгкостью читались безграничное доверие к людям, к миру, желание спасти буквально все, что дорого. И сила. Из-за этих чёртовых глаз мальчишка был как на ладони. «Чертов баран!» Но Джисон никогда и не был человеком, это было очевидно — у обычного человека не бывает такого взгляда. — Знал бы ты, как я хочу выколоть тебе глаза. — Знал бы ты, как я хочу вырвать тебе язык, чертов придурок ! Минхо не надо было быть прорицателем, чтобы предугадать действия и выпады напарника. Все читалось по глазам. И то, что Джисон просто позволял ему это видеть, заставляло скрипеть зубами. Во всей своей гениальности Ли просто делали одолжение, ставя чуть выше других. «Для меня ты не монстр. Для меня ты — моя жалкая беспородная псина». Минхо ненавидел кофейный цвет. Ненавидел глаза своего чертового напарника так сильно, что еле сдерживался, чтобы не раскурочить глазницы спящего после задания каштанового парня. «Не смотри на меня так. Не давай мне милость. Она мне не нужна». Он не видел ничего похожего в карих глазах своего лучшего друга — Бан Кристофера Чана. На какой-то момент немного чёкнутый исполнитель даже полюбил определенные оттенки коричневого. Те, что переливались в глазах мафиози-который-не-убивает. В них читались лишь опыт и ум. И чаще всего они просто были… Были. Закрытая душа. Мир, куда не проникнуть никому. И оставалось лишь довольствоваться тем, чем сам мужчина добровольно делился словами. И эту милость, ту, что похожа была на отцовскую ласку, Ли принимал с радостью пятилетнего ребенка. Они были безумно разными — тот, кто волей обстоятельств был ближе всех к Минхо телом, и тот, кто казался ему ближе душой. Той самой, которую он никогда и не видел толком. — Чан, я так рад, что ты меня понимаешь. — Да… Я же твой друг. Но так ли это было ? Если все действия и мотивы Джисона Ли читал, как открытую книгу, то то, что двигало Кристофером, было ему непонятно. Не только потому, что тот был старше и мудрее — даже босса можно было понять быстрее — а потому, что тот просто не давал этого узнать. — Ты никогда не найдешь смысл жить. Эти слова, произнесенные вроде бы с теплом и назиданием, никак не сочетались с холодом, что плескался на дне таких родных глаз и прожигал, казалось, до самых костей. Как клинком по сердцу. Но… Он же друг, верно ? С другой стороны же был Хан, из раза в раз твердящий, что ещё не всё потеряно, что смысл жизни — это то, что человек так или иначе находит. И если это действительно так, то свой смысл Минхо похоронил. *** Минхо все ещё не мог перестать ненавидеть кофейный цвет. Он все так же ненавидел деревья — высокие и крепкие. Все так же ненавидел кофе — глубокое, но не топящее в себе до последнего. Но глаза Хан Джисона он теперь ненавидел намного, намного сильнее. Когда они встретились вновь, спустя четыре года, Минхо где-то в душе вздрогнул. Хан был закрыт. В глазах больше не было той открытости, которую он раньше так терпеть не мог. Больше не читался открытой книгой внутренний мир взрослого исполнителя. — Чертов предатель ! «Точно… Ты ведь считаешь, что я предал не столько мафию, сколько твое доверие. Единственный последователь предал того, кого не считал монстром ?» Эти глаза. Они раздражали. Выводили из себя. И никак не выходили из головы. В памяти ещё слишком свежа жизнь в них. Слишком свежо отражение души Джисона. Он знает его всего вдоль и поперек. Того, восемнадцатилетнего. И не знает тех черт, что появились в бывшем напарнике с годами. «Я вскрою тебя изнутри. Достану душу. Заставлю смотреть как раньше». Джисону стоило бы запомнить, что Ли очень любил вырезать чужие сердца, да и не только, когда был исполнителем мафии. А также то, что бывших мафиози не бывает. Не стоит дразнить хищного зверя запахом свежей крови. *** — Отпусти меня, конченый ублюдок ! Кофейные глаза все так же защищали душу своего обладателя, смотрели с ненавистью и отвращением. Минхо ухмылялся и крепко держал парня за шею, радуясь, что хлороформ все же подействовал на бывшего напарника. Это дало фору, чтобы сковать того наручниками и прикрепить к изголовью. Силы неподвластны своему обладателю — обнуляющая способность не имеет исключений. Оставалось лишь барахтаться, силясь выбраться из-за хвата, но на ноги уселся чертов Минхо и отрезал этим последнюю возможность на побег. — Тише-тише, малыш Ханни. Мы же не хотим, чтобы ты пострадал больше, чем надо ? От этих слов каштанового мафиози пробрала нервная дрожь. В потемневших глазах отразился едва заметный страх. Минхо усмехнулся — защита даёт трещину. Но этого по-прежнему мало. Все ещё нет той юношеской открытости, что была раньше. Он не позволит Джисону вот так просто оттолкнуть себя. — Что ты задумал ? Голос Хана не дрожал. Но так и источал яд. Чистый, концентрированный яд. О, как же Ли, наконец, хотел увидеть его ещё и в глазах ! Утонуть в нем, захлебнуться. Вот он — идеальный способ самоубийства ! — Ничего из того, что лишило бы тебя жизни, мини-мафиози. Улыбка на губах шатена пугает своей искусственностью. Чересчур наигранная, слишком лестная. Что же она скрывает под собой ? Не безумный ли оскал акульих, не иначе, клыков ? Не безумный ли взгляд двух огней коньячного цвета, что по ошибке зовутся глазами ? Джисон пытался унять дрожь в пальцах. Все его естество, вся гордость боролись с тем, чтобы не впустить бывшего напарника снова, не открыть самые тайные закрома души. Он не заслужил. Был шанс — он не воспользовался вовремя, ушел, бросил. Сбежал трусливо, поджав хвост, как шавка, даже сам не зная отчего именно. Момент упущен. — Я доверял тебе, урод. Всего себя доверял ! — Джисон невольно сорвался на визг. Ситуация в принципе к разговорам не располагала, все, чего сейчас хотел мафиози — выбраться из ловушки, из плена. Целым и невредимым. Живым во всех планах. — Зачем это все ? Ты уже предал меня, предал организацию, что приняла тебя ! — Как же весело… Ли Минхо оскалился. Действительно ли мафия приняла его ? Может, это он просто позволил себе осесть хоть где-то, где есть намек на жизнь ? Реальную, а не ту, что романтизируют все и вся. Когда пришло время, он ушел. Вот и все. Не так. Когда он потерял единственный намек на то, что он не свалится в своей ненависти в яму безумия — он сбежал. В конце концов, именно глаза Хана — не Чана — преследовали его в кошмарах. И только спокойный взгляд друга мог успокоить эту бурю, необъяснимую ярость от одного только упоминания… Но что поменялось теперь ? А теперь этой открытости не хватало. Минхо ненавидел, когда его чего-то лишали. Особенно того, что вызывало в нем такие сильные чувства. — Вырву… С корнем вырву… Хан сглотнул. Он чувствовал всем своим нутром, что вот-вот произойдет что-то непоправимое. Не просто так его сковали. Не просто так, почти посадили на цепь. Минхо рассмеялся и потянулся к шее бывшего напарника. Ухватившись за ошейник портупеи, он притянул каштанового исполнителя ближе и прошептал в самые губы, глядя прямо в глаза : — Покажи мне ее снова. Один разочек. Покажи свою душу. Хан демонстративно закрыл глаза и хотел уже отвернуться, но ему этого сделать не дали. Минхо ещё сильнее сжал полоску черной кожи на шее так, что у рыжего на миг перекрыло дыхание, и впился в чужие губы дерзким поцелуем. Джисон тут же широко раскрыл глаза и вздрогнул. Шатен, не щадя, кусал чужие губы, терзал их и, наконец, пробрался вглубь чужого рта, скользя языком по зубам, оглаживая язык и слегка засасывая его. Хан хотел было резко закрыть рот, но экс-исполнитель, словно предвидя, сжал челюсть бывшего напарника. Минхо целовал грубо, не давая даже шанса отстраниться. Отпустил он Хана только когда дыхания стало не хватать уже самому. Безумная улыбка тронула губы мужчины — в шоколадных океанах глаз Джисона наконец-то появились трещины. Слезы блестели в уголках глаз, то ли от временного недостатка кислорода, то ли от саднящей боли в губах, то ли… От разбитой гордости. Как Джисон оказался в таком положении ? В каком-то отдалёном квартале среди тысячи переулков, на руках наручники что были прикреплены к ржавому забору, а над ним - он. — Ты что творишь, идиот ?! Но Ли словно не слышал. Ему нужно было больше — он хотел разбить эти глаза, раскромсать тело, душу, все нутро, но добиться наконец той глубины, которой лишил сам себя после ухода. Той глубины, которую сам же и ненавидел. Он вновь склонился над бывшим напарником и вцепился зубами прямо в шею, возле бешено бьющейся венки. С губ каштанового сорвался вскрик. — Тише… Тише. Тебе стоит только вновь дать мне увидеть то, что я хочу, малыш Ханни. — Я не понимаю… О чем ты. Ли нахмурился. Видимо, работа предстоит долгая. Но так даже лучше — чем сложнее добиться результата, тем желаннее становится само действо. Но от продолжения мужчину отвлёк телефонный вызов. Хан выдохнул. Не похоже, чтобы его планировали отпускать, но есть хотя бы время передохнуть и попытаться выбраться из заточения. — Заждался, дорогой? Джисон вздрогнул. Он вот-вот уже почти вытащил руки из оков, оставалось совсем чуть-чуть, буквально пара рывков, чтобы оказаться на свободе. Блять. Минхо заметил, что наручники оказались чуть выше, чем были, оголяя красноватые полосы от трения кожи о железо. Улыбка сошла с губ шатена. — Неужели ты думал удрать, пока меня нет, и лишить меня возможности найти свою потеряшку ? — То, что ты одержим какой-то сумасшедшей идеей, вовсе не значит, что можно хватать меня и заковывать в эти чёртовы наручники ! Именно сейчас Хан боялся бывшего напарника. Он не знал, чего конкретно тот добивается, не знал, сколько ему ещё находиться во власти этого дьявола. Ли шикнул раздражённо и закрыл Джисону рот ладонью. — Замолчи. Мне не нужно, чтобы ты сейчас говорил. Он облизнул пересохшие губы и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — Не бойся, Ханни. — Шепот обжёг ухо исполнителя. — Возможно, тебе даже понравится. Ли собирался любыми способами выбить из Джисона отражение его души. Желание увидеть, во что же превратился внутренний мир этого парня после ухода Минхо превратилось в маниакальное, ненормальное желание. И Ли всегда получал то, чего хотел. Хана затрясло, когда Минхо вновь склонился над ним и коснулся губами оголённых ключиц. Стадо мурашек уже совсем не от холода пробежалось по телу, заставляя зажмуриться. Неужели этот урод… — Не смей закрывать глаза. Стоило Минхо спуститься ниже и вцепиться зубами в чужой сосок, как его руку, все ещё закрывающую Хану рот, резко и довольно болезненно прокусили. — Сука ! Минхо отдернул ладонь и оскалился. Хан же сплюнул и демонстративно отвернулся. — Отвали от меня уже, наконец, ненормальный ! «Будь по-твоему, принцесска». Хан до последнего не давал защелкнуть на голове ремешок от кляпа. Вертел головой, мычал, дёргал руками и ногами до тех пор, пока шатен не залепил ему пощечину, на время оглушив. — Не хотел по-хорошему — будет по-плохому. Вместе с этим Минхо понимал, как какое-то ненормальное, нездоровое возбуждение охватывает все тело при виде того, как в таких ненавистных кофейных глазах появляются намеки на былую открытость. Быть может, если довести мафиози до грани, он всё-таки откроет свою душу вновь, позволяя читать себя как открытую книгу ? В противном случае, Ли его попросту убьет. Он не любил, когда его ограничивали. Возможно, кто-то скажет Ли, что он серьезно болен. Пытаться вернуть то, что и так ненавидишь — видано ли дело ? А он даже отрицать не станет. Он болен. Болен этими глазами. Это уже не похоже на ненависть — нездоровая одержимость идеей, вот что это. Он просто не хочет становиться таким, как все. Он был избранным раньше. Тем, кого допустили до такой великой вещи, как чужая душа. Ах, если бы не эта ненависть к кофе… Ах, если бы только он выколол эти глаза раньше, когда в них ещё теплилось это безграничное доверие… От мысли о заспиртованных глазных яблоках напарника возбуждение с новой силой захлестнуло Минхо. — Я хочу вновь видеть тебя насквозь. Джисон протестующе замычал в кляп, мотая головой. Глаза он крепко зажмурил, не выдерживая взгляд в упор от экс-мафиози. Страшно-страшно-страшно. До безумия пугала неизвестность. Он догадывался какой-то частью сознания, чего конкретно от него добиваются, но не мог это принять. Нет. — Я ведь не хочу тебя калечить, милый малыш Ханни. Голос Ли сделался вдруг ласковым, приторно-сладким. Таким, что Хан невольно начал ломаться. Не было шанса вырваться. Теперь, чувствуя себя во власти дикого зверя, Джисон поддался панике. Она подбиралась все ближе к сердцу и заставляла невольно всхлипнуть, позволяя слезинкам скатиться по щекам. «Ты больной. Больной». Рука огладила судорожно вздымающуюся грудь бывшего напарника и начала спускаться ниже к животу. Минхо не прерывал зрительного контакта со своей жертвой, а Джисон был не в силах отвести взгляд. — Не дрожи так, малыш. Хан снова всхлипнул, но звук получился слишком глухим из-за кляпа во рту. Тонкая нить слюны стекла из уголка губ по подбородку. Минхо оскалился. Хан явно был напуган если не до смерти, то по крайней мере достаточно сильно, чтобы дать доступ к своим эмоциям. Так почему же он все ещё видит эту пелену отрешённости в глазах ?! Мужчина наклонился к самому уху Хана. Джисон, словно чувствуя неладное, задергался, замычал исступленно, и в этот самый момент шатен резко укусил напарника за мочку уха, прокусывая кожу до крови. Хана затрясло, из глаз с новой силой полились слезы. Черт. Черт-черт-черт ! Надо хоть как-то… Как угодно, но выбираться ! Судорожные движения руками в тщетных попытках освободиться, не остались незамеченными. — Тебе не сбежать, Ханни. Только не от меня. Минхо перешёл к более активным действиям. Он нежно, почти любовно, огладил внутреннюю сторону бедра Джисона и спустился на уровень, невесомо касаясь кожи губами. С губ Джисона сорвался рваный вздох. — Я же сказал, что возможно, тебе даже понравится. Однако церемониться шатен не собирался. Чем больше он медлил, тем сильнее его обуздывала жажда. От одного только вида беззащитности, от чувства безграничной власти над чужим телом, которое было потеряно после ухода из отдела, кружилась голова, а все мысли уходили только в пах. «Если уж я вернул себе власть над другими, то твою душу себе верну и подавно». Тут же шатен впился в чувствительную кожу на бедре зубами, вырывая приглушённый вскрик. Джисон прогнулся в спине от резкой и внезапной боли, и почти прокусил пластиковый шарик во рту. Зрачки сузились, а тело дрожало. — Неужели малышу Ханни так больно ? В голосе Ли слышалась издёвка. Она буквально сочилась отовсюду. Джисон видел её в каждом движении, слышал в каждом слове. Для этого ублюдка все это — не больше, чем простое развлечение. Хан велел себе держаться. Не падать духом. Сбежать удастся. Сбежа… Мысли оборвались вместе с двумя — а то и тремя — пальцами, что резко ворвались в его тело. Боль пронзила анус, поясницу. Хан выгнулся и забился в оковах, подобно рыбе, взятой в тиски сетей. Он чувствовал, как похититель двигал своими блядскими пальцами внутри, раздвигая их на манер ножниц и намеренно царапая короткими ногтями нежные и чувствительные стенки. — Вот так… Мы же не хотим тебя порвать, правда ? «Да ты уже, ублюдок». От того, насколько безумно звучал голос шатена, Джисона затрясло с большей силой. Хотелось уснуть, чтобы проснуться уже свободным. А ещё лучше, чтобы все то, что сейчас происходит оказалось просто очередным ночным кошмаром. Это все происходит не с ним. Это все не настоящее. Но лязг пряжки ремня и звук расстегивающейся ширинки в очередной раз привели Хана в чувство. Да. Все происходит здесь и сейчас. И ни с кем иным — с членом исполнительного комитета. Минхо плюнул на ладонь и растер слюну по стоящему буквально колом члену. Хан снова задергался, буквально гортанно визжа. Он не хотел этого. Не хотел, не хотел ! Но разве Минхо в своем безумии его услышит ? Минхо легко улыбнулся, наклонился к лицу Хана, глядя в глаза, полные слез от унижения, боли. Отчаяния. «Осталось чуть-чуть». Шатен провел чистой ладонью по щеке мафиози, и тот, обрадованный ласке, все ещё наивно верящий в спасение, прильнул к руке и потерся кошкой. Даром, что не заурчал. Но бывший исполнитель резко убрал руку, не давая больше понежиться. Единственное, мужчина сжалился над Ханом и стянул с него кляп, позволяя наконец откашляться судорожно и размять челюсть. — Минхо… Голос Хана показался слишком громким в возникшей вдруг тишине. Минхо хмыкнул. — Минхо, не надо. Хана вновь затрясло, стоило шатену потереться бедрами о чужую промежность и пристроиться к сжатому колечку. — Минхо ! Мужчина резко, одним рывком ворвался в невинное до сих пор к мужским ласкам тело, доставляя своему пленному неимоверную боль. Это было не так, как с пальцами. Было намного, намного больнее. Словно разорвало пополам и прижгли чем-то раскаленным. Из горла вырвался даже не крик — хрип. Отчаянный, безнадёжный. Ли на пробу толкнулся пару раз в уже несопротивляющееся тело под собой, вырывая из Джисона вскрики и болезненные всхлипы. Тот метался будто в горячке, хотелось вырваться и бежать, бежать, бежать. Далеко, от этого сумасшедшего насильника, от самой ситуации. Шатен закусил губу и вновь толкнулся в жаркую глубину чужого тела, ощущая, как что-то значительно облегчило скольжение внутри. Кровь. Джисон тоже почувствовал. И закричал истошно, больше от паники. Все смешалось — боль, ненависть, отчаяние, страх. Дикий, животный. Шатен впился в губы бывшего напарника, чтобы заглушить громкие звуки и, пару раз толкнувшись особо сильно, от чего получил пару болезненных укусов от своей жертвы, наконец излился в измученное тело. Переведя дыхание, Минхо нехотя вышел из обессилевшего юноши и в странном порыве огладил его бедро. А после заглянул в его глаза. И пропал. Слезы градом струились из кофейных океанов, делая их ещё прекраснее. Боль, страх, ужас, ненависть, обречённость — как на ладони виднелись на дне. Все верно. Все так, как он и хотел. Тогда откуда взялась эта давно забытая ярость? — Закрой свои глаза ! Сейчас же закрой ! Джисон вскрикнул, когда его приложили головой об изголовье кровати. Пришлось так же просто нереально согнуть руки, отчего те неприятно стянуло, а металл наручников ещё сильнее впился в кожу, раня. — Черт ! Ненавижу ! Ненавижу, ненавижу, ненавижу ! Хан сглотнул. Неужели, это ещё не конец ? Минхо вскочил на ноги и как ненормальный носился по переулку из угла в угол, хватаясь истерически за волосы, оттягивая их, жмурясь. — От… Отпусти меня. Ты получил, что хотел. — голос Джисона звучал сипло, с хрипотцой. Разбито. — Замолчи ! Заткнись, прошу тебя ! Этот новый взгляд, казалось, за секунду успел впечататься в сетчатку Ли. Даже прикрыв глаза, Минхо мог с лёгкостью восстановить в памяти их глубину. Он снова увидел душу Хана. Бог снова сделал ему одолжение. Все, что угодно, лишь бы спасти свою шкуру, да ? Какая-то часть Минхо не понимала, для чего все это — от чего ушел, к тому пришел. В чем же виноват Хан ? В том ли, что доверил ему свою жизнь, свою душу и всего себя в целом в самом начале их совместного пути ? А как же иначе — они же напарники, партнёры, прикрывающие спины друг друга. В том ли, что закрылся после — когда Ли Минхо ушел, предал мафию и его самого. Тут любой закроется на годы, века. Что уж там, гордый напарник мог до конца своих дней близко не подпускать к себе экс-исполнителя. В том ли, что открылся снова сейчас. Пусть и показывая лишь отрицательные эмоции, стремясь передать другому те чувства, что испытал сейчас ? Нет. Минхо мог бы сказать, что любит Джисона. Ему действительно нравится характер бывшего напарника, нравится внешность, манеры, мысли. Нравится все. Кроме глаз. Их Минхо ненавидит. При чем, как он уже убедился, во всех состояниях. Джисон задергался, силясь выбраться из оков. Бедра стягивало, между ягодиц жгло. Руки и вовсе затекли до невозможности. Все тело словно превратилось в сплошной ноющий комок боли. Ли нахмурился и остановился. В глаза бросился блеск из-под вороха одежды каштанового мафиози. Какая удача. Не иначе как знак судьбы. Джисон вздрогнул, когда понял, что Ли взял в руки. Джисон попробовал закричать, но рот плотно закрыла перебинтованная ладонь. Последнее, что увидел юноша и то, что запомнил на остаток своих дней — горящие безумием глаза бывшего напарника. *** — Дорогой, я вернулся ! Ли Минхо ненавидел кофейный. Все его оттенки во всех проявлениях. Но больше всего он ненавидел когда-то глаза своего бывшего напарника. Кофейные, глубокие, слишком живые раньше и слишком мертвые после ухода Минхо из мафии, глаза Хан Джисона. — Минхо… Откуда-то с кухни донёсся звон цепей. Детектив широко улыбнулся. — Хочешь кушать, солнце ? Я могу приготовить твое любимое жаркое ? Ты ведь любишь его, не так ли ? Минхо взглянул на своего «малыша Ханни», что калачиком сидел возле стола, прислонившись к деревянной ножке и озираясь по сторонам. Шатен склонился к бывшему мафиози и погладил по щеке. Хан ощутимо вздрогнул. — Тшш. Это я, чувствуешь ? — Минхо. Минхо. Минхо. Джисон все повторял его имя, жался к ладони, одновременно с этим пытаясь отстраниться и словно потерялся во времени и пространстве. — Знаешь, по городу расклеены листовки о пропаже человека. Босс даже расспрашивал начальника. Но мы, конечно же, не в курсе, куда пропал один из исполнителей. Ты ведь тоже не знаешь, да ? В мафии считают, что Хан Джисон умер. Эти слова убили в когда-то живом, прикованном цепью ошейника к столу, юноше последнюю надежду. Вечером этого же дня Минхо посадил любимого пёсика Ханни рядом с собой. Пока Ли смотрел какую-то комедию, посмеиваясь, бывший исполнитель ронял все ещё кровавые слезы на колени, даже не замечая этого. Его глаза больше не увидят свет. Ли Минхо больше не ненавидит глаза своего бывшего напарника. Верно, ведь ненавидеть теперь просто нечего.