When the Sun Hits

Терракота в его руках чувствовалась как что-то инородное. Испачканные мозолистые пальцы бережно проводили по каждому изгибу создаваемого шедевра, но внутренние противоречия и устои не позволяли ему поднимать руки выше талии скульптуры. Минги осторожно оглядывал своё творение, стараясь не смотреть слишком критично, будто перед ним стоит кто-то из патрициев. — Кого ты хотел изобразить? Хонджун наблюдал за работой мастера последние несколько минут и всё это время пытался вспомнить, кто именно перед ним стоит. То не был Юпитер, которого изображали величественно сидящим на троне со скипетром; то не была жена его, Юнона, — ведь на скульптуре не виднелись женские черты; то не был бог Марс, статуи которого делали чаще всего из-за проходящей войны. Перед взором представала статуя высокого мужчины с утончённой туникой без рукавов, с вытянутой к солнцу рукой и откинутой назад головой. Возможно, этот бог был из греческого пантеона, но откуда вольноотпущеннику знать тех, от кого мало зависела его жизнь. Пока Хонджун ломал голову и не отрываясь смотрел на скульптуру, Минги добавил последние штрихи в одеяниях своего творения и бережно лепил каждую складку, создавая невесомое полотно из твёрдого материала. — Эй, я с кем говорю? — Хонджун взял со стола мастерской первую попавшуюся тряпку и кинул её в Минги, получая недовольный взгляд. — Ну что ещё? — Минги недовольно подобрал тряпку с пола и начал оттирать свои руки от глины, делая это безуспешно. От трудной работы в прошлом грязь впиталась в саму кожу. — Кто это? Минги оглянулся на скульптуру, будто бы увидел её в первый раз. Блуждая внимательным и робким взглядом по засохшей терракоте, мужчина то и дело открывал и закрывал рот, подбирая слова. — Бог. Хонджун закатывает глаза. — Это я уже понял, идиот. Кого именно ты хотел изобразить? — Ты таких богов не знаешь, так что не утруждайся понять. Недовольство Хонджуна чувствовалось в воздухе, из-за чего Минги пожалел о грубо сказанных словах. Он прекрасно знал, что его друг мечтал об образовании, но рабам не позволялось этого, хотя бы потому что не хватало времени из-за бесконечных дел. И даже сейчас, когда они стали вольноотпущенными, времени хватало лишь на то, чтобы попытаться прокормить себя (а Хонджун ещё и заботился о Минги из-за его рассеянности). — Тогда откуда знать тебе? — Слышал на улице легенду… пришло вдохновение, — Минги снова обращает свой взгляд к скульптуре. — Знаешь, когда я только слепил его лицо, то не смог посмотреть ему в глаза. Будто не достоин, будто бы даже в виде статуи он всё ещё выше и главнее меня. Хонджун ещё раз обвёл внимательным взглядом статую. Шедевр, отражающий весь талант Минги во всей красе, который он гасил, являясь рабом и перевозя материалы для вышестоящих ремесленников. Сейчас он имеет право показать миру своё искусство, но по привычке преклоняет колени. — Создатель не может смотреть снизу вверх на своё детище, даже если перед ним статуя бога, — Хонджун оставляет пару фиников на столе и разворачивается к выходу. — Мне пора работать, друг. Не забудь поесть сегодня. Прощай. С быстрым прощанием у Минги отпала обязанность рассказать Хонджуну всю правду о том, кто на самом деле взирает на солнце своим холодным взглядом. Сон не приходит, несмотря на усталость. Звёздное небо, охраняемое богами, смотрит на его страдания, но безмолвствует. В груди тлеет знакомый огонь предвкушения, но рискует погаснуть из-за внешней пустоты. Из-за мыслей он снова забыл сегодня поесть. Завтра, когда Хонджун найдёт в мастерской оставленные им финики, Минги ждут суровые нравоучения. — Если каждый раз ты будешь терять аппетит, то стоит ли мне прекратить эти встречи? Худая, но тяжёлая рука обнимает его поперёк талии и двигает назад, в сторону тёплой груди. — Юнхо… Одно имя, мириады ощущений за долю секунды и пылающий огонь внутри. Минги жмётся крепче к чужому телу и вдыхает воздух. — Я по тебе безумно скучал. — Я тоже, Минги. Каждый день без тебя — пытка, и если бы была возможность всё бросить и быть с тобой рядом каждую секунду, я бы так и сделал. — Но ты не можешь, — грустный вздох срывается с пухлых губ. — Но я не могу. Тяжёлое отчаяние повисло после слов. И не подберёшь никакой темы, чтобы продолжить разговор, поэтому оба выбирают неуютное молчание. Не издавая звуков, Юнхо мягко коснулся губами чужого плеча, оставляя покалывающее ощущение после лёгкого поцелуя. Длинные пальцы касаются живота Минги и мягкими движениями очерчивают линию до солнечного сплетения. — Даже если моей физической оболочки нет рядом, я всегда буду с тобой, Минги. Минги поворачивается к лицу Юнхо, заглядывая тому в глаза. В них таится всё тепло их необъятного мира, способное согреть даже самые холодные уголки далёких полисов. Карие глаза смотрят со всем обожанием, со всей любовью и самоотверженностью, о которой Минги мог только мечтать. И он надеется, что за это слепое обожание может отплатить сполна. — Обещаешь? — Обещаю, — твёрдо и незамедлительно. На следующий день Минги действительно приходится выслушивать нотации от Хонджуна и через силу жевать безвкусные финики. Спасают такое незавидное положение беспрерывные мысли о прошлой ночи и законченная скульптура, стоящая в тёмном углу мастерской. Закинув ногу на ногу и подложив руку под подбородок, Минги задумчиво сидел за столом под сердитый монолог Хонджуна, прерываясь на мычание невпопад на звучащие вопросы. Хонджун, понимая, что его не слышат, проследил взглядом Минги до скульптуры. И каким бы заядлым реалистом ни был мужчина, будто бы на интуитивном уровне он чувствует, что новый шедевр Минги обернётся чем-то плохим. — Расскажешь мне ту легенду? — М? — Минги обратил внимание на Хонджуна, услышав спокойный тон. — Легенду. Про того бога, чью статую ты слепил. — А… да там ничего интересного. — Но мне интересно. Минги закусил губу в замешательстве, но тянуть с ответом не стал. — Был у бога солнца Гелиоса сын, которого звали Фаэтон. Родственник Фаэтона посеял сомнения в голове парня, говоря, что Гелиос — это не его отец. Пришёл Фаэтон во дворец к богу солнца, ожидая ответа на этот вопрос. Гелиос подтвердил, что является отцом парня, и в подтверждение своих слов согласился исполнить желание сына. Тот попросил прокатиться на солнечной колеснице. Долго отговаривал Гелиос своего сына от этой идеи, но всё же согласился, потому что дал клятву. Фаэтон всё же не справился с управлением и, пролетев слишком близко к земле, вызвал пожары. Зевс, чтобы предотвратить угрозу, был вынужден поразить Фаэтона молнией и убить его. Наступило долгое молчание. Ни Хонджун, ни Минги не произнесли ни слова, находясь в долгих раздумьях. После своего рассказа Минги почувствовал чужое присутствие рядом, и в голове сразу рисовались тёплые карие глаза. — Так… чем же тебе понравилась эта легенда? Я не увидел в ней ничего особенного. Парень наслушался бреда своего родственника, совершил ошибку, несмотря на предостережения отца, и поплатился жизнью. И про него ещё слагают легенды. — Я не знаю, Хонджун, — Минги смотрит на холодную длинную руку из глины, тянущуюся к солнцу в этой узкой мастерской. — Порой я думаю, что легко могу достать до солнца, забывая, что оно слишком далеко. Настолько далеко, что для меня его практически не существует. — И? — Хонджун непонимающе смотрит на Минги. — Прости, Минги, но я не понимаю, к чему ты. — А к тому, что мы иногда всё же забываемся, думая, что легко приблизимся к солнцу. Но по итогу всё равно сгораем дотла. Хонджун тяжело вздыхает и качает головой. Он всё равно не видит связи между мыслями Минги и этой легендой, но оставляет свои вопросы при себе. Тем более его друг совсем ушёл в себя: расфокусированный взгляд мужчины направлен на скульптуру, и, решая не тревожить Минги, Хонджун оставляет на столе ещё горстку фиников и тихо уходит из мастерской. — Так ты сравниваешь меня с богом? — игривый голос Юнхо раздаётся совсем рядом, но Минги не решается повернуться ему навстречу. — Нет. Я сравниваю тебя с солнцем. Всю ночь Минги провёл в мастерской, неотрывно смотря на небо. С приходом рассвета жёлтые лучи заполнили через маленькое окно всю мастерскую. Уставшим взглядом Минги наблюдал, как его тень становится всё больше, но так и не может достать до статуи в углу, до которой не могут добраться даже лучи могущественного солнца. Минги медленно поднялся со стула и осторожными шагами направился в глубь комнаты, останавливаясь у своего творения. Неуверенные касания пальцев по терракотовой тунике становились более твёрдыми, проходясь по тонкой талии и стремясь наверх. Мужские ладони, едва трогая грудь, стремительно поднимались к широким плечам и силой сжали их, боясь и в то же время ожидая, что твёрдый материал даст трещину. Минги закрыл глаза и потянулся к лицу статуи. Обнимая туловище, мужчина прижался всем телом к засохшей глине и сухими губами поцеловал холодную скульптуру. Он боялся открыть глаза, также как боялся оторваться от своего создания, будто бы от этого зависела его жизнь. И лишь когда кислород в лёгких закончился, Минги оторвался от терракоты и, закрыв глаза, отступил. На пальцах не оставалось никакой пыли, но Минги чувствовал на коже следы скульптуры. В комнате стояла тишина. Минги медленно опустился на холодный пол, обняв себя руками. Бывший раб, который не имеет права создавать искусство из-за своего положения. Творец, который не заслуживает стоять рядом со статуей бога. Человек, который не достоин сполна насладиться подаренной ему любовью. Утром на торговой площади слишком оживлённо. Настолько, что Минги чувствует себя заблудшей душой, которая случайно оказалась на земле, а не в подземном царстве. В кармане — горсть фиников, которую он планирует раздать детям. Хонджун не должен узнать, что Минги опять забыл поесть. В голове необычайно тихо. Всё внимание сосредоточено на звуках торговой площади, разговорах жителей и детском смехе. Нет того игривого голоса рядом, карих глаз, но его присутствие всё равно ощущается. Как он и обещал. Дети были рады угощениям. Минги со спокойной совестью направился к себе домой, зная, что его там ждут. — Ты не спал, — Юнхо не спрашивает. Не отрываясь, он смотрит, как Минги снимает свою одежду и молча ложится на кровать. — Что случилось? Минги мотает головой, но ложится спиной к Юнхо. — Всё хорошо. Не лучший день. Юнхо двигается ближе и целует мужчину в шею, крепко обнимая и притягивая к себе. Минги чувствует его горячее дыхание, но почему-то прикосновения не такие тёплые, как раньше. Не такие, которые он всё время себе представлял. — Я тебя чем-то обидел? — ещё один поцелуй в месте, где выступает позвонок. — Что я могу для тебя сделать? Минги прикрывает глаза и не отвечает. Он очень устал. Юнхо не давит. Он продолжает держать Минги в своих объятьях, пальцами рисуя узоры на чужих предплечьях. В его руках сейчас сокровище, недоступное ни одним богам, которые возвышаются над атласом. — Юнхо, как думаешь, кто изображён на моей скульптуре? — Бог. Минги сглатывает ком в горле. — Я изобразил тебя. — Но я не бог, Минги, — по голосу слышно, как Юнхо улыбается, но Минги не понимает причины. — Я твоё солнце. Из глаз мужчины начинают литься слёзы, скатываясь на чужую ладонь. Легенда, солнце, бог, скульптура — кто есть кто и почему эти вещи не могут отпустить его разум — Минги не знает. Воздуха катастрофически не хватает, и Минги чувствует себя на самом дне, намного ниже подземного царства, где нечем дышать. Редкое дыхание переходит в рыдания, и теплом за спиной медленно ускользает, будто бы его там и не было. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, Минги. Мой свет, моя надежда, моё всё, — каждое прозвище впечатывается невесомым поцелуем, и Минги жмурит глаза, прогоняя наваждение. — Я не могу быть всегда с тобой, Юнхо… — Минги громко всхлипывает и кутается в простынях. — Почему? — голос полон искреннего непонимания. Минги чувствует, что сейчас сломается. Слова даются тяжело. В голове колесницей четыре слова: легенда, солнце, бог, скульптура. Замкнутый круг, который обёрнут терновым венком вокруг шеи, запрещая говорить правду. И только в этой комнате Минги может через силу признаться себе во всём. — Потому что ты в моей голове, Юнхо. Я придумал тебя и твой характер, взял образ из статуэтки Фаэтона, которую продавали торговцы в городе много лет назад. Услышал легенду, которая почему-то не выходила из головы. И додумал. Твоё взросление, твой возраст и твою внешность. Придумал другое имя, чтобы доказать, что ты не бог и сможешь быть далеко от солнца. Что для тебя оно такое же недосягаемое, как и для меня. В комнате не слышно ни звука. Жаркое солнце пробивается сквозь закрытое тканью окно. Тепла за спиной не чувствуется. — Я так сильно хочу быть рядом с тобой, чувствовать твоё тепло, видеть твои глаза и слышать твой голос. Но не могу. Я ничего не могу сделать... Странно. Солнце испепеляет всё, но Минги чувствует, как немеют конечности. Холодно. Будто бы сейчас Минги лежит на полу в мастерской рядом со своим творением. Будто бы он обнимает терракотовые плечи и целует застывшие в вечности губы. Будто бы он потерял тепло, несмотря на то, что этого тепла никогда и не было. Минги хочет разбить скульптуру. Уронить, чтобы вдребезги, и чтобы не осталось ни одного кусочка, напоминающего лицо Юнхо. Но он не может. Не может отпустить, забыть и найти кого-то, в кого влюбится также сильно. И Минги знает: завтра он вернётся в эту постель и продолжит думать, что за спиной лежит Юнхо, который крепко обнимает его за талию и осыпает поцелуями. Солнце всё такое же недосягаемое. Но это не значит, что оно не может жечь.