Котёнок

      Дни без сообщений превратились в недели. Сначала было стыдно и больно. Потом пришло оцепенение. А затем, в одну совершенно обычную пятницу, это прорвалось. Щемящее чувство несправедливости, заглушившее и стыд, и страх. Ее отрезали. Просто взяли и выбросили, как использованный материал. И с ней даже не посчитали нужным поговорить.       Эта мысль бесила все сильнее. Она не выдержала.       Вечером она снова стояла перед черной дверью. Охрана, узнав ее, пропустила без слов. Верхний зал был полон, как всегда. И она, не глядя по сторонам, направилась прямиком к двери на нижний уровень, но карта не сработала, тогда Софья попыталась открыть дверь еще раз, но безуспешно. Девушка развернулась и направилась к бару, где за стойкой, как она и надеялась, была Олеся.       — Почему моя карта не работает? — спросила Софья без предисловий, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       Олеся подняла на нее взгляд. Ее лицо оставалось вежливо-нейтральным.       — Ваш доступ к нижнему уровню заблокирован, Софья. За нарушение правил клуба.       — Каких правил? — вспыхнула Софья, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Я хочу поговорить с владельцем. Немедленно.       Олеся не спорила. Она что-то тихо сказала в микрофон, прислушалась к ответу в наушнике и кивнула.       — Прошу вас.       Она провела Софью через узкий коридор к новой, неизвестной ей двери.       — Вас ждут внутри.       Софья, сжав кулаки, переступила порог. Дверь закрылась за ее спиной. Она оказалась в кабинете. Строгий, минималистичный интерьер. Темное дерево, стальной сейф, единственный источник света — настольная лампа на массивном столе. И за этим столом...       Софья замерла. Воздух вырвался из ее легких с тихим свистом.       Света.       Она сидела в кресле, ее поза была расслабленной, но осанка — все такой же безупречной. В свете лампы ее светлые волосы отливали серебром, а светло-серые глаза были устремлены на Софью с тем же ледяным спокойствием.       «Так ты и есть владелица...»       Шок пронзил ее, как удар током. Все кусочки паззла с грохотом встали на свои места. Ее «собеседование». Ее взгляды. Ее власть. Она не просто менеджер. Она — сердце и воля этого места.       Шок длился недолго. Его мгновенно вытеснила волна ярости.       — Значит, это ты... Ты просто так решила меня вышвырнуть? — голос Софьи сорвался на крик. — Я прошла твой дурацкий отбор! Я заплатила приличную сумму! Я потратила кучу сил, чтобы... чтобы...       — Чтобы нарушить главное правило? — Света перебила ее, не повышая голоса. Ее тихий, бархатный тембр резал, как скальпель. — Вы прикоснулись к сотруднику. Ко мне. Без моего согласия. В этом заведении это непростительно. Для кого-то другого это закончилось бы куда хуже.       — Ой, да брось! — Софья фыркнула, ее злость придавала ей смелости, которой у нее не было. — Значит, нужно было ярче показывать, что ты не хочешь связи со мной? Потому что твои руки на моей талии говорили об обратном!       Она выплюнула эти слова, с наслаждением глядя, как на безупречном лице Светы на секунду промелькнуло что-то — не гнев, а скорее острое, холодное любопытство.       Женщина медленно поднялась из-за стола. Ее движение было плавным и полным скрытой угрозы.       — Вы все еще не понимаете, с чем играете, — произнесла она, делая шаг вперед. — То был жест управляющего. Попытка успокоить испуганного зверька, который забрел не в свой лес. Я направляла вас. Как наставляла десятки других. Ваша интерпретация — это ваша проблема. Ваша наивность и ваша необузданность. Вы увидели то, что хотели увидеть. И позволили этому разрушить все, чего добились.       — Я добилась лишь того, что позволила тебе мной манипулировать! — выкрикнула Софья, но в ее голосе уже слышались слезы. — Ты вела меня, как куклу! А когда кукла захотела проявить свою волю...       — ...её сломали, — Света закончила за нее, остановившись в паре шагов. Ее взгляд был тяжелым и безжалостным. — Потому что воля, не подкрепленная ни силой, ни мудростью, ни уважением к правилам игры, — это не воля. Это истерика. И мне не нужны истерички в моем клубе. Вы получили свой шанс. Вы его сожгли. В прямом смысле этого слова.       Софья стояла, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как слезы позора и ярости подступают к глазам. Она проиграла. И проиграла сокрушительно. Все ее аргументы разбивались о каменную стену логики и власти этой женщины.       — Уходите, Софья, — Света повернулась к ней спиной, демонстративно прекращая разговор. — И не пытайтесь вернуться. Двери «Эвридики» для вас закрыты. Навсегда.       Отчаянная потребность что-то сделать, заглушить эту всепоглощающую боль привела ее к бару.       — Виски, — бросила она бармену, не глядя на него. — Двойной.       Она ненавидела крепкий алкоголь. Горький, обжигающий вкус всегда ассоциировался у нее с фальшью и пошлыми вечеринками. Но сейчас ей было нужно именно это — жжение, которое отвлечет от жжения стыда внутри.       Она опрокинула первый бокал залпом, содрогнувшись от противной густоты. Потом заказала второй. Потом третий. Она пила быстро и безрассудно, словно пыталась смыть с себя что-то липкое и невыносимое. Злость постепенно растворялась в тягучей, мутной волне алкогольного опьянения. Звуки в зале сливались в гулкий гул, огни расплывались в цветные пятна.       «Навсегда... — крутилось в голове. — Навсегда...»       Она пыталась встать, и мир поплыл. Ее затошнило. Перебираясь от стола к колонне, от колонны к стене, она кое-как доплелась до сияющей хромом и мрамором двери дамской комнаты. Едва успев забраться в кабинку, ее вырвало. Долго, мучительно, до слез и спазмов в животе. Она сидела на холодном кафельном полу, прислонившись к стене, и слабо всхлипывала, чувствуя себя абсолютно разбитой, униженной и одинокой.       И только когда спазмы отпустили и ей стало чуть легче, она почувствовала это. Чье-то прикосновение в ее волосах. Кто-то убирал пряди с ее влажного, липкого лба. Медленно, почти нежно.       Софья медленно подняла тяжелую голову.       Света сидела на корточках перед ней. Ее безупречный костюм казался абсолютно неуместным в этом месте. На ее лице не было ни брезгливости, ни гнева. Лишь усталое, холодное раздражение.       — Ну и кому ты что доказала? — тихо спросила она. Ее бархатный голос резал слух после грохота в ее собственной голове. — Глупая, максимально детская выходка. Выпороть бы тебя и выставить за дверь.       Софья смотрела на нее снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова. В ее помутненном сознании не было ни злости, ни стыда. Только полная, тотальная капитуляция и странное, щемящее облегчение от того, что она здесь. Что она не одна в этом унижении.       — Идём. — сказала Света.       Софья не спорила. Света помогла Софье подняться, ее прикосновение было твердым и безразличным. Она достала телефон.       — Два зеленых чая. В мой кабинет.       Она не стала вести ее через зал, а провела по служебному коридору. Софья шла, пошатываясь, опираясь на стену. Света шла рядом, не предлагая помощи, но и не торопя ее.       В кабинете она усадила Софью в глубокое кожаное кресло. Та сидела, сгорбившись, глядя в пол, чувствуя, как комната медленно перестает вращаться. Света молча расстегнула манжеты своей блузки и закатала рукава на несколько сантиметров. Простой, бытовой жест, который почему-то показался Софье самым откровенным зрелищем за весь вечер.       Вскоре вошел сотрудник, поставил на стол поднос с двумя фарфоровыми чашками и бесшумно удалился.       Света взяла одну чашку и протянула Софье.       — Пей. Медленно.       Софья взяла дрожащими руками. Теплота чашки обожгла ладони. Она сделала маленький глоток. Горьковатый, травяной вкус зеленого чая прояснял сознание, смывая привкус рвоты и виски.       Они сидели в тишине. Света не смотрела на нее, уставившись в окно на ночной город. Она пила свой чай, ее лицо было задумчивым и отстраненным.       Это молчание было красноречивее любых слов. Оно не было прощением. Оно было констатацией факта. Факта полного краха. И странного, необъяснимого перемирия, наступившего на его обломках.       Тишина в кабинете была густой, как смола. Софья пила чай, и с каждым глотком жгучий стыд протрезвления выжигал остатки алкогольного тумана. Она сидела в кресле, подобрав под себя ноги, словно ребенок, застигнутый на месте преступления. А Светлана... Светлана Сергеевна Щербатова сидела напротив, невозмутимая, как всегда. Ее серые глаза изучали Софью с холодной клинической точностью.       Чашка в руках Софьи издала легкий дребезжащий звук. Она поставила ее на стол.       — Я... — начала она и замолчала, поняв, что никакие оправдания не работают.       — Закончили спектакль? — голос Светланы был ровным, без эмоций. — Или планируете новое представление? Может, прыгнуть с моста, чтобы я приехала и выловила вас?       — Я не... это не спектакль! — вырвалось у Софьи, и она тут же пожалела. Голос звучал слабо и жалко.       — А что это? — Светлана откинулась в кресле, скрестив руки. Ее взгляд стал тяжелее. — Объясните мне логику. Вы пришли в мое заведение, зная правила. Нарушили их самым вопиющим образом. Получили законное наказание. И в ответ... что? Устраиваете алкогольное отравление в моем туалете. Это стратегия? Или просто инфантильный крик о внимании?       Каждое слово било точно в цель. Софья сжалась.       — Вы не оставили мне выбора! Вы просто вышвырнули меня!       — Я оставила вам единственно верный выбор — уйти и сохранить остатки достоинства. Вы предпочли его растоптать, — парировала Светлана. — Вы хотели, чтобы с вами обращались как со взрослой? Вы сами ведете себя как капризный ребенок, который бьется в истерике, когда у него забирают опасную игрушку.       Она остановилась перед Софьей, дыша чуть слышно. В ее глазах горел холодный огонь.       — Ты хотела моего внимания? Хотела, чтобы я тебя «увидела»? Что ж, поздравляю. Теперь ты у меня перед глазами. Синяя, перепачканная, воняющая рвотой и слабостью. Довольна?       Софья не могла выдержать ее взгляд. Она смотрела в пол, чувствуя, как каждый ее нерв оголен и болит. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось исчезнуть.       И тогда Светлана наклонилась. Резко, почти по-воровски. Она схватила Софью за подбородок, заставив поднять голову, и грубо прижалась губами к ее губам. Это был не поцелуй. Это была атака. Дерзкая, яростная, полная гнева и какого-то отчаянного, искаженного чувства. Он длился мгновение, но успел обжечь, ошеломить, лишить остатков воли.       Светлана отстранилась, ее глаза сузились.       — И если ты думаешь, что я забыла о своих словах, то ты ошибаешься, — прошипела она. — «Выпороть бы тебя и выставить за дверь». Помнишь?