Котёнок

      Суббота началась с попытки вернуться к нормальности. Софья, не спеша заварила кофе, сделала себе завтрак. Она не притрагивалась к телефону, избегая даже взгляда на экран. План был простой: пережить день час за часом.       К часу дня закончилась раскраска и очередная стопка тетрадей. В квартире стало душно, а в холодильнике — пусто. Наскоро накинув поверх пижамных штанов и растянутой футболки длинное пальто, она сунула ноги в угги, собрала волосы в небрежный хвост и вышла в магазин за молоком, хлебом и чем-нибудь сладким, чтобы заесть остатки тоски.       Возвращалась она, сжимая в руках пакет с молоком, теплой булкой и шоколадом, и уже почти у своего подъезда заметила черный внедорожник. Дорогой, с тонированными стеклами, он выглядел чужеродно в ее скромном дворе. И тут ее сердце пропустило удар.       Рядом с машиной, облокотившись на водительскую дверь, стояла Светлана.       Она была не в своем привычном аскетичном костюме. На ней были темные джинсы, заправленные в сапоги, а поверх просторного свитера из серой кашемировой пряжи было накинуто темное пальто. Без макияжа, с волосами, просто отброшенными назад, она выглядела уязвимее и... человечнее. Но поза, скрещенные на груди руки и знакомый, тяжелый взгляд выдавали в ней ту же властную хозяйку «Эвридики».       Софья замедлила шаг, сжимая ручки пакета так, что они впились в ладони. Воздух на морозе казался густым и колючим, как её собственные мысли.       — Ты не отвечаешь на сообщения, — произнесла Светлана. Ее голос был низким и ровным, но в нем не было привычной льдистости. Было усталое раздражение.       — А ты не звонишь, — парировала Софья, сама удивляясь своему спокойствию. — И не приезжаешь с проверкой. Решила, что я сама приползу, как послушная собачка?       Уголок губ Светланы дрогнул. Она молча открыла дверь машины и достала оттуда букет. Не огромный, не вычурный, но изысканный и прекрасный: бордовые розы, веточки эвкалипта и что-то нежное, белое. Он выглядел как артефакт из другого мира в этом сером дворе.       — Я дала тебе пространство. Подумать, — протянула она букет, явно чувствуя себя неловко в этой роли дарительницы.       — И я подумала.       — И я подумала, — отрезала Софья, бросая взгляд на цветы, но не принимая их. — Вышло очень продуктивно. Особенно в плане укрепления самооценки. А это что? Компенсация за моральный ущерб? Или аванс за будущие услуги?       — Софья... — в голосе Светланы прозвучало предостережение, но тут же сменилось усталым выдохом.       Они смотрели друг на друга через мерзлый воздух. Две женщины из абсолютно разных миров, столкнувшиеся в сером московском дворе.       — Это так не работает, Светлана, — тихо сказала Софья, и ее голос вдруг дрогнул, выдавая всю накопившуюся усталость. — Твои правила, твои игры... Мне нужен порядок. А ты — сплошной хаос. Красивый, заманчивый, но хаос. Я не могу так.       Светлана оттолкнулась от машины и сделала шаг вперёд, всё ещё держа букет в руке. Её взгляд пристально изучал Софью — растрёпанную, в нелепой одежде, с пакетом из ближайшего магазина.       — Ты думаешь, у меня в жизни есть место хаосу? — она произнесла это почти шепотом. — Каждая минута моего дня расписана, каждое движение выверено. А потом появляешься ты со своими истериками, болью, мокрыми трусами и... чертовой искренностью. И вносишь тот самый хаос, против которого я всю жизнь строила крепости.       Она стояла так близко, что Софья чувствовала исходящее от нее тепло.       — Я не приехала, потому что это было бы слабостью. Нарушением всех моих правил. Но я здесь. Потому что... — она запнулась, и это было так на нее непохоже, — потому что твое молчание оказалось хуже любой твоей истерики.       Софья смотрела на нее, и лед внутри начал таять. Это было не оправдание. Это было признание. Признание в том, что она, Софья, смогла ее достать. Вывести из равновесия.       — Кто я для тебя? — выдохнула Софья.       — Я пока не могу ответить на этот вопрос даже себе, — просто сказала Светлана.       Она посмотрела на пакет в руках Софьи, затем снова заглянула в салон машины и достала оттуда небольшой пакет. В нем угадывались знакомые яркие упаковки шоколада Kinder, яйца с игрушками и другие сладости.       — Ты купила шоколад, а я... прихватила кое-что еще. На всякий случай.       Софья невольно улыбнулась, увидев пакет. Она обожала эту продукцию, и такой простой, почти дурацкий жест растрогал ее куда больше дорогого букета.       — Ого, — прошептала она, заглядывая в пакет. — Вы что, Светлана Сергеевна, провели исследование моих вкусовых предпочтений?       — Эмпирическим путем, — с натянутой серьезностью ответила Светлана, но в ее глазах мелькнула искорка облегчения. — Хочешь... разделить это со мной? — она произнесла слова с прежней неловкостью, указывая на пакет со сладостями. — Или просто посидеть. Без правил. Без игр. За разбором коллекции.       Это было так неожиданно, так далеко от сценариев их встреч в «Эвридика», что Софья не нашлась, что ответить. Она просто стояла, глядя на эту невероятную женщину в своем дворе, с букетом в одной руке и пакетом детской радости в другой, и чувствовала, как стена между ними дала первую трещину.       Софья молча кивнула и, повернувшись, повела Светлану к своему подъезду. Лифт ехал на ее этаж под гулкий аккомпанемент неловкого молчания. В квартире пахло кофе, красками и одиночеством. Все было чисто, почти стерильно, но в этой чистоте читалось напряжение. Они сняли пальто, вымыли руки, и Софья отвела ее в гостиную.       — Присаживайся, — сказала Софья, указывая на диван, и сама забрав букет, поспешила на кухню, чтобы скрыть смущение.       Она слышала, как Светлана медленно проходит в гостиную. Девушка поставила цветы в вазу, налила Свете черный чай, а себе кофе и поставив кружки на поднос пошла в гостиную. Вернувшись, Софья застала ее стоящей у полки с раскрасками по номерам. Светлана изучала их с тем же сосредоточенным видом, с каким изучала досье.       — Извини, зелёного нет, — проговорила Софья, ставя поднос. — Я такое не пью. Но есть черный. Будешь? Или кофе?       Светлана обернулась. Ее взгляд скользнул по простым кружкам.       — Черный. Спасибо.       Они сели на диван, разделенные кофейным столиком. Неловкое молчание повисло в воздухе, нарушаемое только тиканьем часов. Софья, стараясь не смотреть на Свету, с хищным азартом набросилась на пакет с Kinder. Она развязала ручки и высыпала содержимое на стол. Пестрое, соблазнительное богатство разложилось перед ней.       — О, шоколадки — прошептала она с почти благоговейным восторгом, хватая знакомую упаковку. — Жаль, что они не делают целую плитку…       Она быстрым, привычным движением вскрыла упаковку и выложила на стол восемь аккуратных маленьких порций в обёртке. Не глядя, почти на автомате, она отодвинула три из них через стол в сторону Светланы и тут же принялась за главный приз — яйцо.       Осторожно, стараясь не помять фольгу, она разломила его пополам. Её пальцы потянулись к жёлтому пластиковому контейнеру внутри, полные надежды. Но, собрав и скрутив его, она вместо крошечной фигурки животного или машинки извлекла какой-то невразумительный полупрозрачный браслет.       — О, да вы шутите?! — возмущённо воскликнула она, забыв на секунду обо всех правилах и статусах. Она ткнула пластиковой безделушкой в сторону Светланы. — Ты только посмотри! Это что вообще такое? Раньше там были настоящие коллекции! Машинки, динозавры, принцессы разные... А теперь? Какие-то дурацкие браслеты и спиннеры! Это же обман потребителя!       Её негодование было настолько искренним и детским, что Светлана, наблюдавшая за этой пантомимой с каменным лицом, не выдержала. Уголки её губ дрогнули, а затем она рассмеялась. Это был тихий, грудной, совсем не привычный для неё смех. Он звучал глубже и искреннее.       Софья, поймав этот смех, на мгновение опешила, а потом её собственные губы растянулись в ответной, смущённой улыбке. Она с отвращением отшвырнула браслет обратно на стол.       — Ладно, хоть шоколад тот же, — со вздохом заключила она, отламывая половинку яйца и отправляя её в рот.       И снова молчание, но уже не такое напряженное. Оно было наполнено невысказанным. Воспоминаниями о прикосновениях, о боли, о власти, о слезах. О том, что происходило между ними за стенами этого тихого дома.       — Я не умею так, — вдруг призналась Софья, все еще не глядя на нее. — Сидеть и просто... пить чай. Я все время жду подвоха.       — А я не умею просто сидеть, — ответила Светлана. — Без цели. Без контроля. Это... невыносимо сложно.       Их взгляды наконец встретились. И в серых глазах Светланы Софья увидела не повелительницу, а женщину. Такую же уставшую, такую же одинокую, запертую в своих собственных, еще более прочных стенах.       Светлана медленно, давая ей время отстраниться, протянула руку и коснулась ее щеки. Пальцы были прохладными. Она наклонилась. И этот поцелуй был совершенно иным. Не яростным, не властным, не наказывающим. Он был медленным, вопрошающим, невероятно нежным. В нем было исследование, удивление и капелька той самой неуверенности, что пряталась за ее стальной маской.       Софья закрыла глаза, позволив себе раствориться в этом прикосновении. Ее рука сама потянулась и коснулась свитера Светланы, ощущая под мягкой шерстью напряжение ее плеч.       Когда они наконец разомкнули губы, дыхание у обеих сбилось. Они сидели, почти касаясь лбами, в тихой квартире, где пахло кофе и шоколадом, и где наконец-то воцарился не порядок и не хаос, а хрупкое, едва родившееся перемирие.       Их поцелуй был медленным, глубоким, полным невысказанных вопросов и неожиданной нежности. Софья, все еще опьяненная этой новой, разрешающей близостью, позволила своим рукам скользнуть вверх по мягкому кашемиру свитера. Ладони нашли упругие, округлые формы груди Светланы, почувствовали под тканью жесткие бугорки сосков. Светлана издала тихий, одобрительный вздох прямо ей в губы, ее собственные руки легли на талию Софьи, притягивая ее ближе.       Но когда пальцы Светланы начали привычное, властное движение вниз, намереваясь залезть под пояс ее пижамных штанов, Софья внезапно замерла, а затем мягко, но твердо отстранила ее руку.       — Нет, — тихо, но четко произнесла она. Ее голос был непривычно ровным, без тени прежней робости. Она смотрела Светлане прямо в глаза, и в ее светло-зеленых глазах горел новый огонь — не вызова, а спокойной решимости. — Сегодня трогать могу только я.       На лице Светланы промелькнуло мгновенное, ошеломленное непонимание, а затем — резкая тень неудовольствия. Ее брови сдвинулись, губы сжались. Привыкшая к тотальному контролю, она инстинктивно воспротивилась этому ограничению. Это было нарушением всех негласных правил их игры.       Они замерли в немой борьбе взглядов. Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз напряжение было иного рода — не между властью и подчинением, а между двумя волями.       Софья не отводила взгляда. Она просто ждала, ее рука все еще лежала на груди Светланы, напоминая о своем праве. Она видела, как в серых глазах напротив бушует буря — возмущение, досада, привычка командовать... и что-то еще. Любопытство. И, возможно, крошечная искра уважения.       Прошло несколько секунд. Скулы Светланы дрогнули. Она медленно, почти театрально, откинулась на спинку дивана, сложив руки на коленях. Капитуляция. Вымученная, недовольная, но капитуляция. Ее взгляд, однако, не смягчился. Он говорил: «Хорошо, играй. Но это не останется без ответа».       Софья почувствовала прилив странной, головокружительной силы. Она снова прикоснулась к ней, уже более уверенно, скользя ладонью по свитеру, ощущая под ним каждый изгиб, каждую реакцию. Она целовала ее, ведя танец, задавая ритм. Светлана принимала ее ласки, но ее собственная неподвижность, ее сложенные руки были красноречивее любых слов. Она позволяла. И в этом позволении, в этой вынужденной паузе, была новая, неизведанная грань их связи. Впервые Софья диктовала условия, и Светлана, скрепя сердце, им подчинилась.       Воздух в гостиной был густым и сладким от смешанного дыхания и запаха шоколада. Софья, окрыленная своей маленькой победой, продолжала исследовать тело Светланы. Ее губы скользили по шее, выискивая особо чувствительные места, заставляя Светлану издавать сдавленные, короткие вздохи. Софья подняла свитер женщины и приникла к ее груди, задерживаясь на сосках, которые твердо вырисовывались даже через плотную ткань лифчика.       Но когда Софья, повинуясь внезапному порыву, попыталась опуститься ниже, намереваясь коснуться губами ее живота, а пальцы потянулись к поясу джинсов, Светлана резко замерла.       — Нет, — ее голос прозвучал тихо, но с той самой, знакомой стальной ноткой, не допускающей возражений. Она не оттолкнула Софью, но ее рука легла на ее затылок, не позволяя опуститься ниже. — Никакого проникновения. Сегодня.       Это был ее ответ. Ее контр-ход. Если Софья устанавливает правила прикосновений, то Светлана устанавливает правила того, какими эти прикосновения будут. Она отдавала контроль над поверхностью, но оставляла за собой право на глубину.       Софья на мгновение застыла, чувствуя, как по ее спине пробегают мурашки от этого властного запрета. В нем не было злости. Была холодная, четкая граница. И, как ни парадоксально, это возбуждало еще сильнее. Она кивнула, принимая правила, и снова прильнула к ее груди, теперь уже засовывая руки под свитер и прикасаясь к горячей коже спины.       Светлана позволила этому продолжаться несколько минут, ее тело постепенно расслаблялось под настойчивыми ласками. Но ее пальцы, до этого лежавшие на коленях, снова пришли в движение. На этот раз они потянулись к подолу футболки Софьи. Она смотрела на нее, спрашивая молча: «Можно?»       И Софья, пойманная между желанием сохранить свой контроль и жгучим любопытством, разрешила. Она подняла руки, и Светлана одним плавным движением сняла с нее футболку, отбросив ее в сторону.       И замерла.       Лифчик отсутствовал. Светлана смотрела на ее обнаженную грудь — нежную, упругую, с маленькими, темно-розовыми, уже набухшими от возбуждения сосками. На ее лице промелькнула тень чего-то незапланированного, неподконтрольного. Глубокое, почти шокированное восхищение.       — Бесстыдница, — прошептала она, и в ее голосе не было осуждения. Был хриплый, сдавленный восторг.       Ее пальцы, наконец, коснулись кожи Софьи. Нежно, почти с благоговением, она провела по ребрам, ладонью обхватила грудь, большим пальцем провела по соску. Это было не владение. Это было изучение. Открытие.       Софья вздохнула, закрыв глаза, отдаваясь этому прикосновению. Ее собственная власть трещала по швам, растворяясь в простом, животном удовольствии. Она устанавливала правила игры, а Светлана меняла ее границы. И в этом танце двух сильных, ранимых женщин рождалось что-то новое. Что-то, что уже не укладывалось в простые схемы «ведущий-ведомый».       — Я хочу залезть в твои трусики, — губы Светланы коснулись ее уха, а голос прозвучал низким, властным шепотом, от которого по спине Софьи пробежали мурашки. — Или на тебе их тоже нет?       Софья ахнула, инстинктивно сжала бедра и слегка приподнялась с ее колен, как ошпаренная. Ее лицо залила краска.       — Я... я сейчас, — смущенно выдохнула она и, не глядя на Светлану, рванула в ванную.       Хлопок двери прозвучал оглушительно громко. Она прислонилась к ней, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось. Быстро, на автомате, она сбросила пижамные штаны и хлопковые трусы, и села на край ванны. Включила воду, намылила руки и торопливо, почти грубо, промыла кожу между ног. Потом схватила банку с пеной для бритья. Руки дрожали. Она нанесла густую белую пену, взяла станок и начала водить им по коже быстрыми, нервными движениями.       Волоски были короткими, она и так старалась следить за этим, но сейчас ей нужно было быть идеально гладкой. Волосы захватывались не все, лезвие скользило, не сбривая, а лишь раздражая кожу. Она вспотела от напряжения и спешки. Каждая секунда за дверью казалась вечностью. Она представляла себе выражение лица Светланы — насмешку, нетерпение, разочарование.       И вдруг она почувствовала чужое присутствие. Медленно подняла голову и увидела ее. Светлана стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. Она не шумела, не стучала. Она просто вошла. Ее взгляд был спокоен и неумолим.       — Помочь? — тихо спросила она.       Софья опомнилась, резко вскочила и встала к ней спиной, пытаясь прикрыть свою намыленную наготу.       —Выйди! Я не закончила!       — Очень долго заканчиваешь, — констатировала Светлана, ее голос был ровным. — Сядь на край ванны. Я помогу.       — Не надо! — почти взвизгнула Софья, чувствуя, как горит все ее тело от стыда. — Просто выйди! Я сейчас!       Светлана не спорила. Она просто смотрела на ее напряженную спину несколько секунд, и ее взгляд казался почти физическим прикосновением.       — У тебя пять минут. Не более.       Она развернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой.       Софья глухо простонала, схватила станок и начала сдирать им оставшиеся волоски, не глядя на результат. Она сбрила все, дочиста, торопясь и норовя порезаться. Затем смыла пену, и ледяная вода на разгоряченной коже заставила ее вздрогнуть. Она вытерлась, и только тогда, опустив голову, увидела. На идеально гладкой, покрасневшей коже лобка красовались несколько уродливых красных пятен — вросшие волоски, которые мучили ее уже несколько недель и никак не заживали. Пятна несовершенства. Пятна ее собственной, тщательно скрываемой «неухоженности».       Она издала еще один тихий, отчаянный стон. Обмоталась большим банным полотенцем, под самым подбородком, словно пытаясь спрятать все свое тело, и вышла из ванной, не поднимая глаз.       Светлана сидела на диване в той же позе. Она смотрела на нее.       — Наконец-то. Иди ко мне.       Софья сделала несколько неуверенных шагов.       — Я хочу, чтобы ты отрастила эти чудные волосики, — мягко, но настаивая, сказала Светлана. — А не бежала экстренно их сбривать. Покажи мне.       Софья потупила взгляд, сжимая полотенце.       — Но это... неправильно.       — Что неправильно? — Светлана склонила голову набок.       — Ну... с волосами быть. Неухоженно.       — Кто установил это «правильно»? — ее голос был спокоен.       — Ну... — Софья не смогла ответить. Это было одно из тех негласных правил, впитанных ею из журналов, фильмов, общих представлений.       Светлана мягко, но неотвратимо притянула ее к себе, поставив перед собой на колени, и потянула за край полотенца. Оно упало на пол. Софья стояла перед ней обнаженная, дрожащая, пытаясь прикрыться руками. Взгляд Светланы медленно скользнул сверху вниз, изучающе, но без критики. Он остановился на раздраженной коже ее лобка.       — Котенок, — Светлана протянула руку, и ее палец нежно, почти врачебно, начал водить по красным пятнышкам, не касаясь самой кожи. — Мы отправим тебя на воск. К хорошему мастеру. Он вытащит все эти вросшие волоски, вылечит кожу. И оставит мне... — ее палец вывел в воздухе тонкую вертикальную линию, — ...хотя бы полосочку. А?       Она не ждала ответа. Светлана наклонилась и мягко, как бы запечатывая обещание, поцеловала ее воспаленный лобок. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй... принятия. Принятия ее неидеальности, ее суетливости, ее боли.       И в этот момент Софья поняла, что эта власть — куда страшнее и прекраснее, чем все, что было между ними до этого. Потому что это была власть, которая видела ее настоящую. И не отворачивалась.       После того нежного, почти целительного поцелуя в лобок, Светлана не остановилась. Ее губы, а затем и язык, продолжили свое движение, опускаясь ниже, пока не нашли то, что искали. Софья вскрикнула, вцепившись пальцами в диван, ее тело выгнулось от нахлынувшего ощущения. Это было не похоже ни на что, что она делала с собой сама. Это была не техника, а чистое, сконцентрированное внимание, властное и в то же время невероятно щедрое.       Светлана работала языком с методичной точностью, то нежно и плавно, то резко и требовательно, точно зная, как довести ее до края, но не давая сорваться сразу. Она держала ее в этом подвешенном состоянии мучительного блаженства, пока Софья не начала молить о пощаде, сама не зная, хочет ли она, чтобы это прекратилось, или длилось вечно.       И только когда волны оргазма наконец накатили, смывая все мысли и стыд, Светлана медленно поднялась. Она вытерла губы тыльной стороной ладони с тем же бесстрастием, с каким пила чай, и укутала обессилевшую Софью пледом, притянув ее к себе. Та прижалась, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкий свитер, слушая ровный стук ее сердца. Возбуждение медленно отступало, сменяясь непривычным чувством покоя и глубокой, почти болезненной уязвимости.       Они сидели так несколько минут в тишине, и лишь тогда Софья, уткнувшись лицом в кашемир, тихо спросила, и в ее голосе звучала не только благодарность, но и щемящая обида:       — А почему... ты не даешь мне сделать то же самое? Посмотреть на себя? Отлизать... или вообще залезть в трусы?       Светлана не ответила сразу. Она провела рукой по ее волосам, распуская небрежный хвост.       — Потому что сейчас — не время, — наконец сказала она, и ее голос звучал не как отговорка, а как констатация факта. — То, что происходит между нами... это не просто секс, Софья. Это диалог. И у каждого диалога есть свой ритм. Своя очередь реплик.       Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Ты только что позволила мне увидеть и принять себя по-настоящему уязвимой. Твои страхи, твою боль, твое тело, доверяющее мне полностью. Это был твой ход. Очень смелый ход. Сейчас — мой. Я веду. Я решаю, когда и что тебе показывать. И когда ты будешь готова не просто обслуживать меня, а... принять меня. Не как богиню или хозяйку, а как женщину. Со всеми ее стенами, замками и шрамами, о которых ты пока ничего не знаешь.       В ее словах не было высокомерия. Была та же усталая мудрость, что звучала в ее голосе, когда она говорила о матери Софьи.       — Ты хочешь все и сразу. Как в своих фанфиках. Но реальная близость, настоящая... она строится медленнее. И куда осторожнее. Я не игрушка для твоего возбуждения или объект для твоего поклонения. И ты — не просто мой проект для отработки власти. Мы... выстраиваем нечто. И я не позволю нам сжечь это в порыве страсти или утонуть в нездоровой одержимости.       Она снова притянула ее к себе, и Софья почувствовала, как напряжение покидает ее тело, сменяясь глубоким, почти щемящим пониманием. В этих словах был смысл. Была забота, пусть и выраженная таким, свойственным только Светлане, властным способом.       — Так что потерпи, моя нетерпеливая кошечка, — тихо прошептала Светлана ей в волосы. — Твой черед настанет. Когда я пойму, что ты готова принять не просто мое тело, а то, что скрывается за ним. А пока... наслаждайся тем, что есть.       И Софья поняла, что это — не отказ. Это — обещание. Обещание чего-то большего, что лежит за пределами простого физического удовлетворения. И впервые мысль об этом не испугала ее, а наполнила странным, томным предвкушением и чувством, что она, возможно, наконец-то нашла не просто любовницу, а того самого проводника, о котором так долго мечтала.       Они сидели, прижавшись друг к другу, в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием. Следующие слова Светланы прозвучали не как приказ, а как мягкое, почти неуверенное предложение.       — Знаешь... — начала она, ее пальцы все так же перебирали пряди волос Софьи. — Сегодня в клубе... на нижнем этаже... премьера нового шоу. Я бы хотела... услышать твое мнение. Если ты, конечно, не против.       Софья медленно отстранилась, чтобы посмотреть на нее. В серых глазах Светланы она увидела не привычную властность, а нечто иное — деловую заинтересованность, смешанную с легкой, тщательно скрываемой ноткой неуверенности. Она не просто приглашала ее как любовницу. Она приглашала ее как зрителя. Как человека, чье мнение что-то для нее значило.       Это было ново. Это было неожиданно. После всей ее жесткости, после этого урока терпения и выстроенных границ, такое доверие казалось самым ценным подарком.       — Мое мнение? — переспросила Софья, все еще не веря. — Ты же... ты все всегда контролируешь. Зачем тебе мое мнение?       Светлана отвела взгляд, ее пальцы на секунду замерли на волосах Софьи.       — Контроль — это иллюзия, которую я продаю другим, — тихо сказала она. — Но, чтобы создавать что-то по-настоящему стоящее, нужно иногда позволять этому «что-то» проходить через других. Через свежий взгляд. Ты... ты смотришь иначе. Ты не из нашего мира. Ты не испорчена цинизмом и не ослеплена деньгами. Ты чувствуешь. И для искусства эротики это... единственная валюта, которая имеет значение.       Она снова посмотрела на Софью, и в ее взгляде была вымученная искренность.       — Так что... поедешь? Не как гость. Как мой... консультант.       Софья почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. Не стыд, а гордость. Чувство собственной значимости, которое она не испытывала, кажется, никогда.       — Да, — выдохнула она, и губы ее растянулись в счастливой, немного смущенной улыбке. — Конечно, поеду.       — Тогда приведи себя в порядок, — Светлана мягко отстранилась, и в ее позе снова появилась привычная деловитость, но теперь в ней не было прежней холодной отстраненности. — Надень что-нибудь... подходящее. Что-то, в чем ты чувствуешь себя уверенно.