Идеальные перчатки. Идеальный солдат

ᅟᅟᅟ– Твои руки, – Очерчивая слова, голос соскальзывал по горке тональности, мягко проникая в пучины нейронов, углубляясь в комки нервов, связывая узлы восприятия. Создавал давление, чтобы лопнуть сосуд терпимости. ᅟᅟᅟ– Твои пальцы, – Пальцы в потертой коже грубых перчаток задевают беспристрастную ладонь, чтобы с умом очертить неосязаемое впечатление касания. Надавить на домыслы и дать ответ в иллюзии: он здесь и сейчас ровно также, как и навязывая петли в голове словами, он подкрепляет себя иллюзией близости, контактом, который, без преувеличения, размазывал последние рубцы сомнений. ᅟᅟᅟ– Твои мысли, – Тусклый взгляд, оттененный пристрастием и сладоуступничеством тупится о дергающиеся плечи, о молебные качания головой, которые говорили громче мычаний старика, сощурившим свои морщинистые веки. Оболочка, свето-тень на янтарной радужке создавала глубокое литье из лжи, сотворяла цель и указывала на беспечность выбора. Выбора, который привел его к жесткому стулу, изоленте и безсветлого взгляда солдата, полностью сосредоточившимся на нейронной подвязке личной привязанности. На том, что люди зовут созависимостью, но таких слов в полностью прирученном мозге не существует: удалить их оказалось просто, достаточно поманить ускользающей памятью, заставить жить по рефлексу, сплетенного из ниток страха и волокнистой пряжи удовольствия, которые натягивали на шею ни то шарф, млеюще окутывающим теплом, ни то удавкой, что жаром лишает вдоха самоличного выбора. Но, выбирать по чужому слову, – это тоже выбор. Так было сказано, так было вплетено сквозь пальцы осознанности. Так было выбрано через наводку и, разве он может сомневаться в том, что выбрал он сам? Запачканные сажей губы переплетаются друг с другом, растирая привкус горечи и осколков металличности, пока сквозь навязанное ощущение касаний он не подбирает тонкие изгибы пластиковой рукояти кинжала, благочестиво подходящие под утолщенные пальцы. Такая рукоять сделана под него, выбрана для точности и маневренности, создана быть продолжением ладони, вытягивая лезвие из хронически простого сочетания палки и острия – до образца, жнущего этапы эволюции, этапы развития, – жизнь. Тот, кто задает темп повествованию – это еще не автор. Тот, кто способен сыграть, минуя барьеры сценария – создающий правила. Пальцы подгибаются сильнее, заставляя крепкий пластик греться, принимать правила сценария, становясь ведомым до конца выбора. ᅟᅟᅟПравильно. Для каждого клинка своя рука, которая будет наносить удары; клинок только бьет, но координировать его может исключительно боец. Бесконечная цепочка из оружия и владельца. Из наносящего удар и того, кто будет заставлять бить. Механическое правило “причинно-следственное”. ᅟᅟᅟ– О чем ты сейчас думаешь, Баки? – Кадык солдата дергается, обрывает движения, начиная подскакивать заново. Этот голос сносил потоки его сознания также, как пенистые брызги крови смывали налипший песок со щек. Это было тепло и было сравнимо с представлением Барнса о том, как должно звучать на коже настоящее касание, что-то, что не может быть бесконечно рядом и теплым. Что-то, что заставляет сосредоточиться, ныряя в пучины возникшего чувства: звучание привязанности всегда выпадало в осадок различных нот. И эти ноты, однако, умудрялись играть одну мелодию. – Не отвечай мне сейчас. – Зимний солдат продолжал смотреть на дергающегося старика, пока губы бесшумно пытались произносить. Он не мог ответить, пока Стив действительно не захочет услышать ответ. Пока все, что он делает – лаконично дергает за нитки, выдерживая необходимую реакцию. Слизывал с острия ножа джем, наслаждаясь каждой засахаренной шкуркой, прилипающей к зубам. Баки был этой шкуркой, всегда одинаковой по вкусу, но с жутко припирающим послевкусием: пустотелость, ведомая за звуком слов; увесистые и точные движения. В его исправленном мозгу только Стив был глотком жаждущего, только он оставил отпечаток ботинка в мыслях прочищенного Баки. Только он – квинтэссенция опошленного прообраза матери, что вскармливает молоком лжи и пристрастия; что вжирается в желанность получить одобрение; обретает стержень несамостоятельности и остается приложением, хватающимся за возможность быть рядом. Желать оставаться приложением в руке, что сжимает навязанный шарф заботы. Утонуть в гнусности сострадания и быть в одежке из лжи. ᅟᅟᅟКрепкие лопатки и рельефные повороты на мышцах спины – все это было задето жесткой перчаткой: вниз и вверх, по выемке позвоночника до раскинувшихся ответвлений ребер; ещё мгновение – пальцы обовьют их изнутри, поддевая пространство, просочатся глубже, загладят изнутри мясо, мягко зажимая сердечные камеры, продираясь до легких, чтобы спереть дыхание удовольствием их откровенной близостью. Все это в голове Баки – выбранный образ заботы; навостренное чувство желания и желанности. И каждый намек заставлял тонуть в дыме тупого следования. Все в теле перекручивалось: мир становился полым, а следствие чужих страданий – это не больше, чем путь к удовольствию. Впрочем, даже крики становились пустыми, не обремененными. Мгновение замыкалось на возможности сосредоточиться: обострить все, что было ближе к Стиву и отдалить все, что было дальше его наводящих слов, его тоскливой заботы и мрачной податливости прянику для Зимнего солдата; если буря не будет питаться, то и масштабность стихийного бедствия от нее будет никакой. ᅟᅟᅟЛадонь останавливается ближе к реберным хрящам, чтобы спокойный голос покатил тележку вперед и в теплом забвении, почти подкатывая глаза, большим пальцем очерчивая острие лезвия, ступает вперед, выдыхая приглушенно, растворяя и обезличивая любую чувственность, а мужчина на стуле задергался до того, что ему ничего не предстояло, кроме того, чтобы упасть, приподнимая вверх подошвы лакированных туфель, на что Барнс огибает мужчину до макушки, наклоняясь, пока слипшиеся волосы вились на висках и он дергает с чужого рта изоленту, пока тот пытается отдышаться с кряхтением. ᅟᅟ– Я не знал, я не знал, – Он стучит о бетонные плиты, слизывая с губ падающий со щек пот. ᅟᅟ– Умоляю, я ничего не знал! – Взгляд Стива не напоминал наполненный, но он не был и пустым. Он не был похож на нейтральный. Он был, как воронка, что втягивала в себя все, что пыталось с ним контактировать: любые отражения, любые тени – все растворялось в глубоко красно-синей радужке, напоминающей чем-то минималистичный мрамор. Губы Стива дергаются и он, пока тонкая подошва шуршит под шагами, приседает близ мужчины, трепля его за колено, как-то до ужаса понимающе кивая его словам. Всему, что он мычал, на что заикался. ᅟᅟ– Знаешь, а я ведь тебе верю, Коул, верю. Почему бы мне тебе не верить? – Коул открывает рот, но Роджерс прижимает к губам палец свободной руки, продолжая хлопать по колену, заставляя старика судорожно и шумно вдыхать. Так, будто тот вынырнул из-под воды и нырял назад. Утопающий. И таковым он действительно стал, забрав свой последний шанс на спасательный круг. ᅟᅟ– Черт возьми, Коул, – Стив разочарованно кусает губу. Пожимая плечами, раскидывая их досадно. ᅟᅟ– А я ведь попросил, но ты не любишь вежливые просьбы? Прости, прости мой дорогой напарник, – Он коротко поднимает взгляд на Баки, кивая. Не зверски, не проявляя садистического уклона; обыденно, словно просит сделать потише. Так, будто музыка в студии разыгралась непозволительно громко. ᅟᅟ– Нет, Стив, – Он не успевает сказать ничего, оправдаться или вдохнуть поглубже. Пальцы Баки толкаются в чужой рот и хватаются за язык, чтобы с силой вытянуть тот, пока связанный трясся, сдавленно прибавляя в звуке: его крики больше походили на хрипы курящего, заставляя Роджерса кривить губы. Солдат же, натягивая язык по его возможности, зажимает между пальцев, пытаясь накрутить на один из них, но доходит исключительно до половинки; одно колено с тяжелым и резким ударом падает на плечо лежавшего, позволяя услышать хруст, на что Стив лишь качает головой, пока хрипливые крики не начали набирать обороты: Коул давился слюной, дыша, как загнанный пес, его глаза были красны ни то от потуг, ни то от слез, а Баки, фиксируя положение в менее дерганном, проникает лезвием прямиком в рот, неприятно скрежеча по зубам и собирая пыль эмали. ᅟᅟ– Непослушные напарники и подчиненные для капитана, Коул – провал миссии. Разве я, как капитан, могу это допустить? Нет же, нет-нет, – Непозволительный контакт глаз о глаза: старик понимал все. Здесь изначально было не к чему взывать. Человек, не получающий удовольствия от садизма, не вникающий в боль знакомого ему человека и проносящий мимо любой эмоциональный скреп – это действительно выдрессированный солдат на результативность; было бы посредственно, имей он хотя бы долю возни с ошеломляющим сладоупиванием подвластия. Непроницаемость, воля и ничего, что подвязало бы его нервы к стимулу. Этот человек, бывший человек, то, что люди называют катализатором. Нейромедиатор внутри общества, внутри команды. Ацетилхолин и Дофамин; в его указаниях никогда не бывает “стоп”. Он – беспорядочный импульс, приводящий в порядок вокруг хаос. Он – беспорядочное движение молекул, приводящий нормы в структуру. Беспроигрышное слово, с чьего языка может начаться конец. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟЕсли бы Коул мог ответить – он бы замолчал. ᅟᅟПроникая к корню языка, Баки шумно выдыхает, чтобы провести разрез и в ту же секунду пальцы с языком отскакивают вверх, а вдохи мужчины стали похожи на бульканье, которое начинает разбрызгиваться кровавыми пятнами. Не только лицо Баки, но и перчатки Стива. Конвульсионные движения и попытки перевернуться не привели ни к каким результатам, кроме тех, где Барнс поднимает ладонь, оставляя кинжал в чужом рту, который закономерно начинает заглатываться, перекрывать и без того перекрытый доступ к кислороду глубже, к тому же, расцарапывая стенки глотки, которая крепче начинала сжимать рукоять и лезвие. ᅟᅟСтив снова похлопал мужчину по колену и только тогда Баки, наконец-то, поднимает взгляд. ᅟᅟ– Говори, – Он беспристрастно смотрит в ответ. ᅟᅟПлечи солдата медленно вздернулись; настолько, насколько было позволено. Стив улыбается, подняв брови. Взгляд Баки не может оторваться; он привык всегда смотреть в глаза, исключительно и только, а эти еще, бездонные воронки, ворожили над и без того потерянной волей, отпечатывались на душе следами армейских ботинок; никак иначе, что любые метафорические отпечатки на Баки – это следы ботинок, как интерпретация его растоптанности, но отсутствие воли и здоровой мысли, как осознанности себя, как целостной личности, напротив, вшивали уверенность. Даже не так, выстраивали все, как мирскую задолженность к нему: так он и является Зимним солдатом. Тем, кем он должен быть и ради чего он должен жить. Губы снова приоткрываются в безмолвии, но Стив оказывает терпение на фоне остаточных всхлебов. Почти дружески хмыкает, сжимая и разжимая пальцы. Тело Баки сопротивляется, связываясь в один статичный узел, переплетая между собой мышцы и надавливая на кости. Слова, что плыли в голове рядели. Не оставляли ничего, кроме белого шума, пока со лба, вместо испарины, стекали капли крови, утираемые и впитываемые в волосы, недоползая до подбородка или губ. ᅟᅟ– Бак, я слушаю. ᅟᅟ– Твоя перчатка… Она… Запачкалась. – Стив опускает на руку взгляд, что лежала где-то близ колена ученого. Он вторит изначальное движение бровями, вторит кивок, приподнимая ладонь, чтобы рассмотреть, затем опустить пальцами книзу, протягивая немного вперед. Голос Баки был низким, тихим и замкнутым. Однако всегда сочетался с четкостью, переплетая противоположности задержек слов и уверенности. Без сомнений, капитан видел в этом символизм стойкости и уважения. ᅟᅟ– Да, ты прав. Не люблю такую грязную работенку, понимаешь? – Баки снова испытывает скомканность своего узла в теле, который расслабляется, позволяя тому полностью опуститься на колени, медленно опуская следом корпус, спину, чтобы согнуться и развернуться к Стиву на четвереньках, минуя выпученный взгляд ученого, подталкивая его голову ботинком в сторону; колени грузно передвигаются, а штаны тихо начинают хрустеть, пока согнутые локти не поднимаются от плит, они шкрябают под их весом не издавая шума, только редкий и легкий уместный скрежет протеза, а Стив клонит голову к плечу. Липкие волосы падают на уши, задевают щетину, которая медленно, уже, ползет по потрескавшейся перчатке, создавая контакт. Баки выглядывает исподлобья. Смотрит сквозь решетки волос. ᅟᅟ– Можно. – Эти слова стали удовольствием с понимания Стива. Все, что не мог интерпретировать Барнс этим, интерпретировал Стив, делая почти великодушную поблажку, почти уступок, который был точным даром в правильных руках. Кто, если не капитан позаботится о правильной трактовке, пускай и далеко за коркой своих мыслей; ударом иголки по нервам. Тычок за тычком, где солдату остается только дергаться; он подшивает себя, пока нейроны беспорядочно бьют тело; мозговую совокупность, прошибают сердце, заставляя пружинки вен набухать от притока крови не только на руках, но и на лбу. Капли крови почти не блестели. Ладонь Стива приближается к губам солдата, который наклоняется совсем вплотную. Каждое мгновение, каждая секунда – все встало. Мир зациклился здесь. Запах грязи, старой кожи, запах заботы и запах доверия – вот чем были эти перчатки; язык скользил по каждой трещинке, соскребал слой пыли и собирал капли крови. Все, что он мог вычистить – он чистил. Он жадно проглатывал осколочки налипшего песка, сосколы возможных крошек; все, что било в голове – возможность. Он был упит воззревшей просьбой; он был озарен доверием. Он был поглощен Стивом, который был его катализатором. ᅟᅟЛюди, преклоняющие колени перед церковью, клонят голову богу, но в разуме Баки отсутствовало понятие “божественности”. Более того, привычные склепы в виде “господин”, “король”, “повелитель”, “владелец” – тоже не его случай. В его голове Стив – абсолют. Это не вера, которой он следует, это не просто роль указа и подчинения. Это его жизнь, продолжение его самого; наверное, правильнее сказать – это его голос. Чтобы кукла обрела смысл, тот, кому она принадлежит – должен дать ей историю. ᅟᅟ– Эй, эй. Полегче. – Голос Роджерса был не островком, где можно остановиться. Это утопичность одинокого камня, дрейфующий по пенным волнам крови. Но этот камень – стимул, к которому привязан Баки. Камень, который не был предназначен тащить его на дно. Камень, за который он должен держаться и который не даст ему утонуть, даже, если этого должен будет возжелать солдат. Это его опора, врастающая в кончики пальцев. И чем же его слова – не материнское молоко? Баки снова глотает, в последний раз проходясь по тыльной стороне перчатки языком, чтобы поднять голову. Большой палец капитана счищает с уголка губ Барнсона грязь. ᅟᅟ– Да, вот так. Баки, так должны выглядеть те, кто не умеют внимать приказам. Ты знаешь, что это правильно. Ты – правильный. Такими должны быть солдаты, что бьются за бравое дело. – Он мелко смотрит на Коула. ᅟᅟ– Он был последним. – Стив неизменно улыбается. ᅟᅟ– Ты заслужил от меня похвалу. – Капитан кивает и Баки поднимает собственные руки, чтобы расстегнуть жилет и поднять водолазку, которую цепляет, впоследствии зубами, оголяя часть торса, заставляя выглядывать рельефные набухшие мышцы под кожей, теневые шрамы и оскольчатые раны, выемки ребер и кривые изгибы талии, которую частично покрывало наложение из бинта, закрепленного пластырем. Стив снимает перчатки; наверное – это верх доверия. Верх того, что он мог показать и доказать, вникая и вбиваясь в пьедестал бессмертных. Человек, который должен остаться и человек, который должен быть символом, оголяет для подчиненного руки. Протезом солдат отлепляет пластырь и снимает бинт, который падает на пол. Капитан кивает. Он соглашается с планомерностью действий и это снова укалывает в самый нерв, опаляет мозг и плавит дофамином-Роджерсом. Он растекается от слов приказов, вшитых в подсознание до вен, обжигающе разносящих кровь. ᅟᅟ– Отклонись назад, Баки. – Его тональность не меняется, но что-то в ней заставляет ощутить слова приказа в ином свете, словно тени сгущались не над его маской, а в голове самого солдата. Он, выпрямляясь со своего согнутого положения, оставаясь при этом со сжатой в зубах водолазкой, начинает на коленях отклоняться к пяткам, оставляя голову чуть задранной, когда Стив, приближаясь, одной из ладоней из рук тянется за спину подчиненного, чтобы подхватить ее сзади, стать опорой, расширив пальцы, чтобы зацепиться за голую кожу. За теплую кожу. ᅟᅟЧеловек, носящий звание “зимнего”, оказывается неприлично теплым, что Стив считает, по-своему, неправильным. Подушечки пальцев капитана шершавые. Чем-то напоминает скомканный листок бумаги. Грудь Баки поднимается от выдоха; Стив наблюдает. ᅟᅟ– Настолько живой, идеальный солдат. Сплетение настоящих обстоятельств, дар. – Стив не говорит шепотом, но голос оказывается тише, когда пальцы второй ладони сосредотачиваются около свежего шва на боку, откуда упал бинт. Аккуратные стежки, наложенные, если не день, то точно как несколько часов. Пальцы скользят по плотным ниткам. Скользят по рваной ране, изучая ее края, проходятся кругом, пока солдат поджимает и разжимает губы, медленно опрокидывая голову назад сильнее, выпячивая вперед катающий кадык и ползучие вены. Указательный и средний палец, двигая в стороны нитки и постепенно тревожа края раны, натягивая ее, заставляют подчиненного стиснуть зубы, скрипя водолазкой, часто моргая под пеленой волос: свет был и без того беглым, часто мигающим, спасали только дыры в стенах, откуда бились редкие лучи дня, а сейчас мир и совсем исказился под полумраком. Его вдох сорвался с носа; ум мутнеет, но тело вытягивается в напряжении, когда мышцы стрекочут под кожей беспокойными узелками. Приказы кипели, проносясь перед глазами, мутность владела его самообладанием только сейчас, только здесь, когда тело соскальзывало по рукам. Это чувство Баки Барнс никогда не мог охарактеризовать; дать ему имя, чтобы в голове позволять звучать только ему, заплетаясь рядом с именем Стива Роджерса. Он не помнил наяву, что может значить “приятно”, однозначно – этого слова недостаточно. Оно не было тем, что могло бы описать его состояние. Его верность. Его желание быть рядом. Его самого. ᅟᅟКровь планомерно пачкала ногти, стекала к ладони, пока нитки под натиском выскакивали из петелек, сдаваясь и пропуская кончики пальцев дальше; но мужчина замирает, очерчивая дубовой изгиб шеи своего солдата, его сжатые зубы, его загнанные назад плечи. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟИдеальное принятие правильной награды. ᅟᅟСтив разглаживает края раны уже более плотно, проникая под обрывочки и тогда стоявший на коленях сдается: его зубы размыкаются, заставляя водолазку упасть, но оставаться загнутой где-то на уровне грудных мышц, чуть скатываясь, обвивая соски и он сдавленно мычит. Мычит и хлипко дышит, глотая сухость и грязный привкус во рту. ᅟᅟ– Раз ты сегодня хорошо справился, пускай и не без огреха, разрешаю тебе. Чувствуй. – Оковы снова превращаются в шарф; когда тело греется, когда тепло – спасательный круг во льдах. Кольцевая составляющая чувств. Катализатор. На грани экстрима. И оба пальца Роджерса проталкиваются внутрь, скользя по мягким стенкам, почти выдав что-то хлюпающее и прилипающее, отдаленно получающих импульс от мышц, мелко дергающихся от сжатия и солдат громко скрежещет голосом. Пальцы юлят, то расширяясь, то сжимаясь. Еще немного, то они достали бы до кишки, но ранение было совершенно не глубоким. Возможно, ему удается задеть только часть ребра. ᅟᅟПомутнение. Перед глазами нет ничего, кроме представления: шепот, ровный голос, точные указания. Визуальная стимуляция прообразов капитана и каждого его шага. От улыбки до мрачного принятия решений. Его касаниям нет замены, его вкладу нет аналога. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟКапитан, ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟКапитан Роджерс, ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟКапитан, ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟК а п и т а н. ᅟᅟКадык дергается, когда Баки давится; с уголка его губ тянется край слюны, а его открытые губы выплевывают вздох за вздохом. Его голос обращался в стон. В нем не строилось больше никаких образов, кроме зацикленного момента, кроме капитана, кроме дела. Здесь и сейчас, когда пальцы тащат осколок пули. Когда Роджерс хватается за него, за осколок, то он медлит; не вытягивает, всматриваясь в Баки, как в действительное чудо: мальчик, отданный своему предназначению и способный получать свою награду только, если это будет подвязанно к делу; мальчик, не помнящий, что такое удовольствие, исключенное из арсенала его набора солдата, рефлекторно тянется к идее, что его работа, что указания и, что он как оружие – есть удовольствие и правильный взгляд. Стив медленно проходится кончиком языка по собственной нижней губе; разве не о таком мечтает их бравое дело? Да. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟДа. Он идеален. ᅟᅟМужчина вытягивает резко пальцы с зажатым осколком, когда Баки не остается ничего, кроме, как напоследок хрипяще вытянуть свой голос. ᅟᅟСтив приподнимает испачканную в крови руку, показывая найденное. Просвечивая его на мрачном освещении. ᅟᅟ– Хороший солдат не заслуживает наказания. – Баки в моменте тумана. Его слух сосредоточен на голосе. На том, что вынуждает его снова млеть, растягиваясь под пряжей приязни. Под пряжей блаженства, что вникает в его тело, спутывая любую смуту. А капитан, его капитан, в действительной усладе за своего подчиненного; за того, кто подраспоряжен им. За того, в ком нельзя сомневаться и только за это пачканные в крови пальцы, под тихий лязг, опускаются на уголок губ, чтобы стереть слюну, при этом растирая кровь. По подбородку, по щеке и по краю нижней губы, медленно заныривая к зубам, к деснам, чтобы кровавый вкус, то, что тянет к безумию и желанию биться, то, что вызывает гордость, когда враги окрашиваются, достигло чужих рецепторов скорее. ᅟᅟЯзык скользит по подушечке пальца. Собирает вкус собственной крови и наполняется; он закрывает глаза. Веди. Веди его, капитан. Он здесь, чтобы быть подручным. Чтобы срываться с цепи под твой голос. ᅟᅟ– Жаль Коул не был настолько смышленным, чтобы добраться до момента и посмотреть, как выглядят настоящие солдаты, что переплетаются со своим делом. Живут им, а оно живет ими. – И Баки, опуская голову, чтобы посмотреть на лицо капитана, действительно согласен; не понимает с чем и до конца не осознает как, но он согласен: все должно быть идеальным. Перчатки, костюм и солдат. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟЕсли нет идеала, значит нет миссии. ᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟᅟВ случае Стива Роджерса – миссия всегда рядом.