Скрижаль и пепел

Скрижаль и пепел Кашель застал его в лифте, по дороге из мраморно-стеклянной цитадели Стражей Закона в его аскетичную квартиру. Матвей судорожно нажал кнопку «стоп», и кабина, жужжа, замерла между этажами. Он уперся ладонями в холодные стенки, его мощное тело выгнулось в немом крике. Горло разрывало что-то острое, цветочное, чужеродное. Он откашлял в сжатый кулак и разжал пальцы. На кожице лежал один-единственный, идеальный лепесток. Темно-синий, почти черный, бархатный. Ирис. Цветок-копье. Ханахаки. Слово, само по себе позорное, женственное, ударило в виски. Болезнь несчастных влюбленных барышень. Не мужское дело. Не для него. Матвей, инквизитор ордена Стражей Закона, чьи мускулы и воля были закалены в бесчисленных схватках с ересью Тьмы. Человек, чья жизнь была подчинена суровым и ясным строкам Скрижалей Изначального. «Да не познает мужчина мужа, ибо сие есть скверна пред очами Изначального...» Он помнил каждую букву. А теперь его собственное тело предало его. «Нет, — прохрипел он в гулкую тишину. — Этого не может быть». Отрицание было крепкой, но хрупкой стеной. Оно треснуло через три дня, когда во время планерки у Командора Леонида его вырвало целым букетом синих ирисов прямо на полированный стол. Леонид, седовласый и прямолинейный, как клинок, смотрел на него с холодным анализом. — Болезнь сердца, Матвей? Слабость духа влечет немощь плоти. Скрижали учат... — Я знаю, чему учат Скрижали! — выдохнул Матвей, сметая со стола влажные лепестки. — Это... отрава. Колдовство тех тварей. Он имел в виду «Детей Пепла». Молодую секту, отрицавшую незыблемость Скрижалей. Матвей недавно возглавлял операцию по задержанию одного из их идеологов. Мальчишку. Элиана. Мысль о нем обожгла. И в тот же миг ком в горле ненадолго ослабил хватку. Матвей судорожно глотнул воздух. Леонид заметил. — Источник твоей немощи установлен? — Я разберусь, — пробормотал Матвей. Он спустился в подземную тюрьму. Камера Элиана была комнатой с матовыми стенами, излучавшими подавляющий поле магический фон. Маг сидел на тахте, его тонкие пальцы перебирали бахрому пледа. И в этот момент Матвей, как всегда, с тоской отметил его внешность. Элиан был до неприличия красив. Его лицо с утонченными, почти женственными чертами обрамляли густые черные локоны, ниспадавшие на плечи. Широко расставленные карие глаза, казавшиеся почти черными из-за густых ресниц, смотрели с невозмутимым спокойствием. Высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой и пухлые, четко очерченные губы придавали его лицу выразительность и некую магическую притягательность. Хрупкое, изящное телосложение, узкие плечи и тонкая, почти осиная талия делали его разительным контрастом на фоне могучей фигуры Стража. Кожа у Элиана была необыкновенно светлой, матовой, словно фарфор, отчего черты лица и волосы казались еще ярче. Для Матвея он был воплощением разложения, соблазнительной и опасной ересью. — Стражник, — тихо произнес Элиан. Его голос был низким, бархатным. — Вам нехорошо? Матвей, стиснув зубы, прошел в камеру и схватил Элиана за запястье. Голое, тонкое. И случилось чудо. Удушающий ком в его груди рассыпался. Дышать стало легко. Он смотрел на их соединенные руки – его, массивную, покрытую шрамами, и хрупкую руку пленника – и испытывал животный ужас. Его спасло прикосновение того, кого он презирал. — Что ты со мной сделал? — просипел Матвей. — Я? Ничего, — Элиан не пытался вырваться. — Это Ваше собственное сердце говорит с Вами, стражник. Только Вы не хотите его слушать. Предпочитаете слушать бездушные камни! Матвей отшвырнул его руку и выбежал. Но семя было посеяно. Болезнь прогрессировала. Командор Леонид, видя, что лучший его инквизитор тает на глазах, принял решение. Элиана перевели в квартиру Матвея в качестве лекарства. Так началась их странная совместная жизнь. Мимолетные прикосновения. Рукопожатия, чтобы Матвей мог встать с постели. Каждый раз Матвей ненавидел себя. Ненавидел свою слабость, свою зависимость от этого еретика. Но постепенно ненависть стала обрастать иными чувствами. Они говорили длинными вечерами у окна, и Матвей лишь замечал лёгкую грусть в глазах юноши. — Ваш Закон, он как этот небоскреб, — как-то сказал Элиан. — Высокий, прочный, но мертвый. В нем нет жизни, только отражения. Мы же, «Дети Пепла», предпочитаем жить на земле. Среди грязи и роста. — Разрухи, — мрачно поправил его Матвей. — Вы сеете хаос! — Хаос – это тоже форма жизни. Любовь... разве она укладывается в параграфы? — Элиан посмотрел на него прямо. — Разве можно приказать сердцу не чувствовать? Вам не кажется это глупым, Матвей? Матвей не нашел, что ответить. В Скрижалях не было ответа. Там был только приговор. Переломный момент наступил, когда двое других Стражей устроили Элиану травлю. Матвей, еще не оправившийся от ночного приступа, увидел, как один из них толкнул юношу. Он не думал. Его тело среагировало само. Он встал между Элианом и обидчиками. — Кто следующий захочет прикоснуться к тому, что принадлежит мне? Повисла тишина. Стражи отступили. Матвей обернулся к Элиану. Тот смотрел на него с удивлением и благодарностью. Элиан медленно поднял руку и прижал ладонь к его груди, прямо над сердцем. И в этот раз прикосновение вызвало не облегчение боли, нет. Оно вызвало боль нового рода – острое, сладкое желание. Матвей бежал. Он примчался в архив, в зал, где хранились свитки с каноническими переводами Скрижалей. Он лихорадочно искал. Лазейку. Оговорку. Любое слово, что могло бы оправдать то, что он чувствовал. Нот не нашел ровным счетом ничего, лишь холодные, бездушные строки. Матвей вернулся домой глубокой ночью, Элиан спал на диване, при свете луны он выглядел еще более хрупким. Матвей стоял и смотрел, прочная, казалось бы, стена внутри рухнула. Он опустился на колени рядом с юношей и просто провел пальцами по его волосам. Элиан причмокнул во сне губами и проснулся. — Ты плачешь? Матвей? — тихо спросил Элиан, прищуриваясь ото сна и приставая на диване. Матвей дотронулся до своих щек и с удивлением обнаружил влагу. — Скрижали... — начал он и замолк. — В них нет... ничего про то, что я чувствую. — А что ты чувствуешь, Матвей? — Элиан приподнялся, его лицо было близко. Дыхание мага было таким теплым, родным. Матвей наконец позволил себе увидеть его. Не врага, не еретика, а человека. Юношу с бездонными глазами, в которых плясали отражения городских огней. Его собственное лицо, грубое и изможденное, с квадратной, упрямой челюстью и глубоко посаженными серыми глазами, казалось ему сейчас уродливым и старым. Голова, коротко стриженная почти под ноль, подчеркивала тяжелые черты и шрам, пересекавший левую бровь. Он был широк в плечах, массивен, с рельефными мышцами, проступавшими даже сквозь ткань футболки. Руки, способные крушить и ломать, сейчас дрожали. Рядом с этой хрупкой, почти невесомой красотой он чувствовал себя неуклюжим громоздким великаном, грубым куском гранита рядом с изящной фарфоровой статуэткой. Он больше не боролся, наклонившись, прижался губами к губам брюнета. Это был нежный, несмелый поцелуй, полный немого вопроса. Он ожидал отторжения, но Элиан ответил взаимностью. Сначала робко, потом с той же жадной нежностью начал отвечать на робкий поцелуй. Это было отречение, сожжение последнего свитка. Матвей чувствовал, как что-то ломается внутри, освобождаясь из кокона сомнений. Он снял с себя футболку, обнажив торс, покрытый шрамами. Элиан дотрагивался до них кончиками пальцев, почти невесомо лаская их. — Ты такой сильный, — прошептал он. — И такой слепой, мой...Матвей. Он сам стянул с себя рубашку. Его тело было изящным, кожа – того самого фарфорового оттенка, что сводила с ума мужчину. Он был воплощением всего, против чего Матвей боролся, и всего, чего он так желал. Их близость была медленной, мучительной и прекрасной. Каждое прикосновение было битвой со старыми демонами в голове Матвея. Он, всегда бывший силой, теперь позволял себе быть уязвимым. Позволял Элиану вести, быть первым, значимым. Когда они слились воедино, это было не насилие, это было падение и возрождение. Матвей, глядя в карие глаза под собой, видел в них понимание и прощение. В момент кульминации он не закричал, а просто прошептал его имя, прижавшись лбом к его плечу. Утром он проснулся от непривычного чувства тишины, в его горле было сухо. Он сделал глубокий вдох и не закашлялся. На прикроватном столике лежал один-единственный, увядший синий ирис. Матвей взял его, подошел к камину и бросил цветок на угли. Он смотрел, как тот чернеет и превращается в пепел. Элиан проснулся, ласково рассматривая мужчину. — Тебе лучше? — его голос был хриплым от сна. Матвей повернулся к нему, и впервые за долгие годы на его суровом лице появилась спокойная, мягкая улыбка. Он прошел к кровати, сел на край и провел рукой по щеке Элиана. — Да, — сказал он тихо. — Теперь лучше. Закон... — он сделал паузу. — Старый закон умер, сгорел, как лепестики этого несчастного ириса. — Что теперь будет? — спросил Элиан, прижимая ладонь Матвея к своей щеке. — Теперь, — Матвей посмотрел в окно, на новый день, — мы напишем новый. Первой строкой в нем будет... «Слушай свое сердце». И впервые он почувствовал, что это не ересь. А единственно возможная истина.