счастливого рождества, мистер лоуренс

learning to cope with feelings aroused in me my hands in the soil, buried inside of myself

my love wears forbidden colours

«forbidden colours»

      Впервые кассета с этим фильмом попала Шурику в руки, когда ему было почти четырнадцать. Фильм тогда только вышел и, как и почти любое зарубежное кино и музыка, на кассетах через Прибалтику попал в Беларусь. Официально в кинотеатрах такое крутить не планировали, поэтому достать его было примерно так же сложно, как фирменную пластинку Битлов, да и стоил он почти те же деньги. Кто-то из старшаков обзавёлся этим фильмом и передавал по всей школе, торжественно объявляя: — Фильм с Дэвидом Боуи! Дэвид Боуи в главной роли…       И кассета шла по рукам, только как-то подозрительно быстро, а когда Шура пытался выведать у тех, кто уже посмотрел, как им фильм, они почему-то махали рукой и отнекивались. Интерес, и без того безумный, подогревался ещё сильнее. Когда желающих посмотреть фильм не осталось, очередь дошла до Шуры. Кассету в руки он получал не менее трепетно, чем первую гитару, пластинку Стинга и свой первый велосипед. Долго рассматривал кассету: черная, на ней, на фоне флага императорской Японии, два портрета, отделённые друг от друга катаной: Боуи, красивый, ухмыляющийся, какой-то хитрый, очень загорелый и взрослый, в большой шляпе с полями и застёжкой на подбородке, и какой-то японец в фуражке со звездой. Под ними — два европейца и ещё японец. Написано на английском: David Bowie, Tom Conti, Ryuichi Sakamoto. Имя последнего прочитал со второго раза. Наверное, тот самый японец рядом с Боуи. Интересно, о чём этот фильм? Наверняка про войну, но всё же? Про то, как Боуи героически будет кромсать японцев? Как он будет сбегать из японского плена? Или останется с ними и станет главнокомандующим? Описание было полностью на английском, ребята из школы молчали, как партизаны эти самые японские, так что Шуре оставалось только мечтать, воображать да мучиться от нетерпения поскорее посмотреть фильм.       Подобрал день, когда точно никого не будет дома, и не пошёл в школу. Она находилась через дорогу от дома, в двух минутах, и даже так он умудрялся её проёбывать. Выходил из дома, переходил дорогу, обходил школу слева, где росли яблони, распихивал парочку яблок по карманам, перелезал (пока все остальные перешагивали) забор и попадал уже в частный сектор города. Оттуда — куда глаза глядят. Можно в кинотеатр, но тамошняя билетёрша знает маму и обязательно расскажет ей, что Шуры в школе не было. Нет, в кинотеатр вместо школы не вариант. Чаще всего на речку, пока тепло, посидеть на берегу около закрытого порта и развалин старой крепости, потом по этой крепости полазить, проверить наличие собственных надписей, написать ещё, украдкой покурить. Если повезет, дойти до заброшенной тюрьмы, поглазеть на колючую проволоку и в очередной раз помечтать о том, как бы её перелезть. Зимой можно выбраться на лёд и доползти, трясясь от страха провалиться, до затона и кораблей, пролезть на закрытую территорию порта и наконец узнать, что там, посидеть в беседке и совсем замерзнуть. Был декабрь. Иногда Шура брал с собой одноклассников, иногда кто-то звал его, а вообще-то, любил гулять один, постоянно о чём-то думая, напевая песни и наматывая двадцатый километр по городу, который ещё дошкольником изучил вдоль и поперёк. Иногда казалось, что школа и то интереснее, но эти мысли Шура сразу гнал из головы и снова собирался на прогулку. Ещё можно было напроситься к кому-нибудь домой и весь день просмотреть телевизор, кассеты, прослушать пластинки или даже поиграть на гитаре, смотря к кому завалиться. Потом, конечно каждый раз получал, потому что учительницы все как одна стучали на его прогулы бабушке в парикмахерской, но получал он от родителей вообще за всё, так что одним синяком меньше, одним больше — уже всё равно. Если в любом случае будешь плохим, то можно и сделать что-то плохое, а то чего возводить напраслину? Не докажешь ведь, что хороший. Придётся оправдывать ожидания.       Так вот, школу саботировал, выйдя из дома к первому уроку, покурив на деревянной лавочке у Шаманки, сделав два кружка по всей Бойне (так назывался их район) и зайдя в магазин за жвачкой, чтобы было чем меняться с ребятами. Когда стрелка уличных часов на фасаде медицинского колледжа перевалила за девять, побежал домой. Бежать было, по дворам, через Шаманку, пять минут, но и это казалось долго, потому что каждая минута была на счету. На свой третий этаж взлетел, прыгая через три ступеньки (пока ровесники двумя шагами преодолевали весь пролёт), уронил ключи у двери, долго не мог попасть в замок, ругался на него и на ключи, потом — на свои трясущиеся руки. Ну нету времени! Пинком скинул обувь, бросил прямо на проходе, там же — куртку, но потом передумал и сложил аккуратно, даже курточку на крючок повесил, всё-таки порядок любил. Пулей метнулся в комнату, достал из-под кровати коробку, где хранил кассету, и всё тем же бегом — в зал, к телевизору, где упал на колени перед видаком. Выкинул из него папину кассету с секретами египетских пирамид и вставил свой фильм.       Не то, что бы он не знал, что Боуи… имеет некоторые наклонности. Мама всегда говорила, «Опять ты своих педерастов развесил, снимай быстро, с глаз моих долой!» и иногда даже срывала их со стены. Хотя сама ставила пластинки Боуи, любила его музыку. Боуи дома играл с самого детства. Да вообще везде играл, его все любили: дядя Миша, родители, двоюродные и троюродные сёстры, одноклассники, даже кто-то из учителей. Только почему-то Шуре он не нравился. Он вешал его фотографии на стены, да, знал какие-то песни, но почему-то не понимал его, даже отторгал. По-настоящему он был фанатом Стинга и группы The Smashing Pumpkins, а на песнях The Cure учился играть.       Вообще-то Шуре не нравился ни глэм-рок, ни мужики в лосинах. Наверное, поэтому он как-то недоверчиво относился к Боуи. Ну, и как-то он слышал, как среди ребят в школе обсуждали «Dancing in the street»: — Мик Джаггер и Дэвид Боуи исполняют. — Ты их слушаешь? Они же из этих. — Тебе откуда знать? — Да об этом все знают. Они же все там… друг друга…       Шура не любил слухи. По крайней мере, делал вид. А ещё Шура никогда не видел, как целуются мужчины. До этого фильма. Да они и не то, чтобы прям уж целовались! Так… Боуи его… в щёчку, в другую… а то, что до этого Сакамото, то есть, Ёнои сам его схватил, сначала за шарфик, потом за лицо, сжал за подбородок и, чтобы сдержаться и не поцеловать, толкнул, бросил на землю… И тогда Боуи спокойно поднялся, подошёл к нему, прижал к себе за плечи, поцеловал в одну щёку, во вторую, прижался к ней своей… Шура не верил своим глазам и перематывал, перематывал, смотрел заново эти двадцать секунд взаимодействия, ставил на паузу, приглядывался… и чувствовал что-то странное в себе во всём. Стало жарко, и он снял свитер. Почему-то хотелось смотреть ещё, и ещё, и ещё, и он уже сидел вплотную к экрану, пялился, не моргая. Кожа покрылась мурашками, как-то странно стало щекотно в животе и радостно. Перемотал ещё раз… От вида, как Боуи трётся щекой о щёку мужчины, внутри всё скрутилось и закололо внизу, а снаружи его будто окунули в тёплый, мягкий поток воды, и все эти ощущения, единые и интенсивные, заставляли чувствовать счастье. Чуть придя в себя, он отполз от экрана, перевёл взгляд на пол, попытался собраться с мыслями, глядя на узор ковра, но тот почему-то поплыл и весь смешался в одну массу. Шура заметил, что странно часто дышит, резко повернулся в сторону трельяжа — в отражении увидел, что лицо его и уши горят, красные, как этот самый ковёр. Ещё заметил, что кусает губы и… в мгновение стыдно стало на себя смотреть. За счастьем последовало осознание, с ним — беспокойство и страх.       Досмотрел до момента, когда Боуи закопали в землю, оставили на поверхности только голову, вокруг которой, как хищник вокруг раненого птенчика, кружил Ёнои. Дольше смотреть не мог. Нужно было что-то делать со своим состоянием, но его исправить тоже не мог — стыдно. Вздохнул и рухнул спиной на пол, почувствовал через тонкую ткань майки жёсткий ковровый ворс. Пролежал так, пока дыхание не выровнялось и всё остальное тоже. Быстро убрался, вернул папину кассету в видак, даже промотал её на время, где тот остановился, 57:31. Свою кассету вернул в коробку и снова спрятал под кровать. Хоть было жарко, надел свитер обратно и вышел на улицу.       Морозный воздух отрезвил окончательно. Пешком идти до заброшек — сорок минут. У него было несколько любимых частей старинной крепости: редюит с башенкой, на которую можно было забраться по очень крутой винтовой лестнице и, если не переломаешь ноги, посидеть на вершине и полюбоваться городом; военный госпиталь с коридорами-лабиринтами, где сохранилась ещё мебель и аппаратуру не растаскали мародёры, хоть фильм ужасов снимай; и Рогачёвские ворота, куда он водил всех, без исключения, на свидания, романтичным ему виделось целоваться в арке девятнадцатого века со свисающим по стенам плющем, а ещё через них можно было пройти к остальным развалинам. Собираться с мыслями и курить забрался на башенку.       Под впечатлением от фильма ему приснилось… Да лучше не знать, что ему приснилось. Боуи с тех пор он старался не слушать. Конечно, он не впервые чувствует что-то подобное. Ему почти четырнадцать, он живет в маленьком провинциальном городке, — само собой, у него уже были зажимания с девчонками по школьным углам и в подъездах, его даже приводили домой пить чай, да и не только домой, а ещё он засматривался на фигуристок, когда их выступления крутили по телевизору. В том-то и дело, что это были девчонки да фигуристки, но никак не целующиеся мужчины в фильме.       Теперь он понял, почему в школе никто не рассказывал о своих впечатлениях — это же мерзко, даже говорить об этом! Так ещё и признаваться, что ты два часа смотрел эту педерастическую драму… Да, мерзко, только Шуре на одну секунду почему-то захотелось признаться. Тут же перехотелось, но эта одна секунда…       С тем старшеклассником, который дал кассету погонять, встретились в столовой. Его звали Вовчик. Он вяло спросил, собирается ли Шура отдавать её. — А-а, я забыл дома. Подожди после уроков, я тебе вынесу, — с полным ртом вермишелевого супа отвечал Шура. — Да оставь себе, начерта мне эта гомосятина нужна. Денег только жаль, мог пластинку Билли Айдола купить. Он-то нормальный мужик, в отличие от Боуи…       Вообще-то, поцелуй был не единственным, что впечатлило Шурика в фильме. Вторым, но не менее потрясным открытием был саундтрек. Фортепианный, лёгкий и тревожный, он врезался своей печалью ему в мозг и воспроизводился каждый божий день. Шура его напевал, настукивал, наигрывал, насвистывал, нашагивал, но потребность в прослушивании его не закрывалась; ради него пересматривать фильм — пытка, тогда придётся снова смотреть поцелуй. Нужно найти другой способ, и способ этот жил неподалёку.       Опытным путём Шура выяснил, что требуется два месяца ежедневных напоминаний, чтобы дядя Миша Карасёв зашевелился и нашёл ему пластинку. Пока шли эти два месяца, наступил уже февраль, и на день рождения Шура на удивление и впервые в жизни получил то, что хотел. — Английское издание добыть не удалось, но и это немалого стоит, так что ты, Сашка, смотри не испогань, как мне Битлов испоганил! Я тебе новую не куплю, и вообще, это тебе на все праздники вперёд подарок, — объяснял Карась.       Шура держал в руках пластинку, о которой думал каждый вечер перед сном. Он готов был всё бросить, закрыться от людей в комнате и тут же послушать её полностью, но отметить его четырнадцатилетие пришли все родственники, которые только смогли уместиться в их маленькой квартирке на Интернациональной, и весь этот балаган так трезвонил по башке, что Шура пожелал потерять слух и на втором ухе. Он хоть и был общительным, но подобные сборища-застолья-вечеринки терпеть не мог, и он уставал сперва от общения со взрослыми, потом с детьми своего поколения, сколько-то-там-юродными бог знает кем. Ото всех закрывался в ванной комнате, залезал в холодную ванну, садился там, скрестив ноги, и мечтал с закрытыми глазами. Обычно. А вот в последнее время, как наступила зима, ему вдруг стало невмоготу оставаться наедине с самим собой и вот так вот думать в тишине, прямо мучительно, до крови вокруг ногтей и боли в висках от сжатой челюсти. А в этот раз была пластинка. Шура спрятался в ванной вместе с ней, залез в своё чугунное убежище и стал рассматривать конверт. Голубое небо, бирюзовое море, остров посреди, красное закатное солнце; на переднем плане — пляж, и в песок воткнута катана, будто пальма, только вместо ветвей — зелёная фуражка. Слева, в ряд, сверху-вниз изображены четыре главных персонажа, а между их портретами и катаной, повыше, название фильма. На обратной стороне, на том же фоне, два кадра: на одном изображены пленные Боуи и Лоуренс, на втором — Ёнои положил руку на грудь Боуи перед тем, как… до того, как… перед поцелуем. Шура говорил «Боуи» в контексте персонажа фильма, потому что нифига не помнил, как его зовут. Он остальных-то двух персонажей еле запомнил. Эти японцы…       Рассматривая пластинку, заметил, что в самом конце, в последней песне, есть вокал. В фильме такой песни точно не было. Ну когда, когда уже все уйдут и можно будет наконец-то послушать! «Vocal on «Forbidden Colours» by David Sylvian». Не совсем японское имя. Шура немножко знал английский и мог понять, что «Forbidden Colours» значит и о чём примерно песня, учитывая… сюжет фильма. Щёки вспыхнули. Это он тоже смог понять. Чтобы послушать пластинку, пришлось снова пропускать школу, тем же путём, с единственной разницей, что февраль на порядок холоднее, чем декабрь. Пришлось надеть шерстяные носки и даже батину шапку. Сигареты тоже немного согревали. По тем же самым часам определил, когда идти домой. Так же бежал вверх, так же уронил ключи, только в этот раз составил ботинки сразу ровно. Снова зал, только теперь на коленях он не перед видаком, а перед вертушкой. Ни одну пластинку в жизни он не трогал так невесомо, ни на одну с такой легкостью не опускал иглу, ни к одной не прислушивался вплотную ухом. Да, вот оно. Те самые клавиши. Ми, ре, ми, ля, ми, ре, ми, ре, ми, ля...       И снова грубый ковровый ворс впивается в спину. Шура лежит на полу, закрыв глаза. Он хорошо помнит этот саундтрек, перед ним воссоздаются сцены, в которых играет та или иная мелодия. Больше всего ему нравится заглавная. Такое… ужасно тоскливое Рождество. Шура вообще не любит снег, зиму, праздники, эту новогоднюю мелодию с колокольчиками. А теперь она звучит именно так, как он это всё ощущает. Мелодия очаровывает в самом магическом смысле этого слова, но вместе с тем и пугает до мурашек. Шура лежит на полу, обняв себя, поджав ноги, ему правда страшно от этой мелодии, но вместе с тем и хорошо. Шура никогда не ощущал большего удовольствия от музыки, как в тот раз. Два месяца он ждал новой встречи с этой мелодией, и вот она ласкает его, согревает и вместе с тем пугает до дрожи, от которой и хочется, чтобы согрели. Шура не верит, что такое может написать человек. Японец, к тому же. Шура вообще больше ни во что не верит, и никому, кроме этого Рюичи Сакамото. Теперь он кажется ему гениальнее, чем Стинг, только Шура никому в этом не признается — слишком он любит свой образ главного фаната группы The Police. Да и что это такое — любить японскую фортепианную музыку? Он что, сентиментальная девчонка? И не близко. Нет, никто не узнает об этой любви. Потому что… «My love wears forbidden colours»       Этот Дэвид Сильвиан пел манерно и по-декадентски лениво, будто вышел на балкон покурить и напевает себе что-то под нос, но иногда, на верхах, надрывается и тащится от самого себя же.       Шура теперь тащился от него не меньше. Он совсем плохо знал английский и не понимал, о чём поётся в этой невероятной, неповторимой и гениальнейшей песне, которую он только слышал, но зато он её чувствовал всем своим теперь уже четырнадцатилетним нутром: из всех слов он разобрал только строчку про любовь. Да почему! Всё нормально с его любовью! Просто…       Просто он будет слушать эту песню каждый вечер, мечтать, представляя, кто такой этот Дэвид Сильвиан, как он выглядит; будет со словарём сидеть и выискивать слова песне, чтобы расшифровать её, а ещё пытаться петь, как он; будет у всех своих музыкальных гуру пытаться выведать информацию об этом Сильвиане, любую: хоть одну фотографию или песенку, ну пожалуйста…       Ему достался альбом и даже видеокассета — безумие, но не сильно дорого! Просто от них кто-то избавлялся, передал своему другу, тот ещё одному другу, и так вот по рукам дошло до Вадима Сажина, а его руки — всё равно, что руки дяди Миши, да и Шурины, в общем-то, тоже. Альбом назывался «Adolescent Sex». Вадим и Карась долго шутили над Шурой и запрещали ему слушать эти песни, мол, маленький ещё! Но оба помнили, что Шурик нифига по английски не понимает, и, в очередной раз увидев этот ревнивый и полный безумия взгляд, которым Шура смотрит на несчастный винил, сжалились. Альбом «Adolescent Sex» записала группа Japan. Дэвид Сильвиан был вокалистом, автором музыки и текстов и гитаристом. На чёрной обложке красной краской написано название группы, под ним — закатное солнце и парочка портретов музыкантов, все с накрашенными губами. У того, что изображен на переднем плане, огромные, объемные жёлтые волосы. Что-то Шуре подсказывало, что это и есть Дэвид Сильвиан. На обратной стороне — все они же на голубом фоне, навалены друг на друга и выглядят, как конченные бляди. Шура не понимал, нравится ему это или нет. Название стыдливо спряталось в самом правом нижнем углу.       Когда включил пластинку, успел расстроиться. Это было совсем не похоже на тот саундтрек к фильму. Музыка тяжёлая, гитарная, дерзкая и грязная, как раз такая, какую Шура не любил. Грязная во всех смыслах. Разочарованный, он хотел было выключить и больше никогда не слушать этого Дэвида Сильвиана, но переборол себя и дослушал до второй песни. Нет, ладно, в них есть какой-то зачаток синти-попа, да и этот вульгарный вокал Сильвиана, это всё-таки почти тот же, который так зацепил в «Forbidden Colours». Только чуть более вольный и похабный, кричащий слово «секс» громче, чем игра гитары. Нет, Шуре всё равно хотелось его повторять…       На кассете было два клипа. Один на «Adolescent Sex» и второй на «Gentelmen Take Polaroids». Вторую песню Шура не знал, она, видимо, из другого какого-то альбома. В первом клипе Дэвид Сильвиан в белой приталенной куртке, узких чёрных брюках, запястья — окольцованны браслетами. Ладони — в красных кожаных перчатках. Он вешается на микрофонную стойку, с рукой в кармане поёт, отставив бедро, виляя телом, трогая свою шею и грудь, перебирая воротник клетчатой рубашки. Наклоняет голову к боку и в камеру смотрит своими накрашенными глазами так пронзительно и призывно, что Шура опять краснеет. У Сильвиана пышно уложенные белые волосы чуть ниже плеч. Шура хочет такие же, но мама запрещает ему длинные волосы и даже имеет привычку отрезать по ночам то, что он успевает отрастить. Теперь он ещё сильнее хочет такие же.       Ещё он хочет пересматривать этот клип вечно и даже прощает Сильвиану эти странные тяжёлые несуразные песни про секс. Да уж, с таким внешним видом только про секс и петь! Он же и есть — секс во плоти. Шура смотрел на него с открытым ртом и снова чувствовал, как ему жарко, неуютно и вместе с тем очень хорошо. Как было при просмотре фильма.       Вторая песня уже звучала так, как надо. Это был классический синти-поп, однако выдающийся. Сочетание звенящих клавиш и глубоких басов, и всё это вместе с чарующим, уже не кричащим, а обволакивающим голосом Сильвиана. Это было близко к той музыке, которая сломала Шуре голову. Голову ему сломал сам Сильвиан. Во втором клипе у него были волосы покороче, сзади тёмные, а вот объёмная чёлка и виски были так же осветлены, как в предыдущем видео. Он был всё так же накрашен, одет в лакированные туфли, кожаную куртку, рубашку и галстук с зажимом. Бередил в Шуре все те же чувства. Ещё на кассете была концертная запись первой песни, где Сильвиан держал гитару низко-низко, у самых коленок. Шура впервые видел такое и твёрдо для себя решил, что теперь будет делать так же: это выглядит одновременно дерзко и нежно.       Эта кассета была настоящим даром. Он пересматривал её сотни раз, чтобы послушать эту песню неизвестной, ещё не открытой группы Japan, и мечтал когда-нибудь услышать все их песни в нормальном стиле, в нью-вейве. Это себе он так объяснял. На самом деле просто любовался Сильвианом часами и помешался на тех чувствах, которые он у него вызывает.       Сильвианом он был одержим всё оставшееся время, но никому не говорил, просто копировал его, насколько мог в свои четырнадцать. Потом в жизни появился Лёва. Лёве он про фильм не рассказывал, да и вообще никому, и не потому, что стыдно признаться, что его любимый фильм — про педерастов, нет, потому что фильм был его сокровищем и ревностно было с кем-то делиться им.       Лёва любил группу Alphaville, и самая известная их песня, «Big in Japan», высмеивала нью-вейв группы, которые после спада популярности в Европе стали популярны в Японии. Шура любил группу Japan, которая изначально была популярна в Японии больше, чем в Европе, как ни странно. Конечно, Лёва нифига не знал английский и не понимал текст, но вот фразу «pay and i will sleep by your side» он распознал сразу и потому и полюбил. Он не знал смысла этой песни, но всё равно умудрялся по её заветам подстёбывать Шуриных любимых музыкантов и его самого. — Так этот твой, глэм, — произносил он каждый раз, когда Шура имел неосторожность заикнуться про Japan. — Да не люблю я глэм! — он тут же отмахивался, кричал, махал руками, будто в сердцах ненавидел эту группу. — И ваще, это не глэм, это новая романтика. Как Дюран Дюран твои. — Они вообще не звучат, как новая романтика. Звучат, как глэм. — Да что ты вообще понимаешь!       Japan звучали, как глэм, потому что это был глэм. Вот так просто. В ненавистном Шурином стиле Japan записали два первых альбома, и он их смог раздобыть. Следующие альбомы он так и не нашёл.       Ещё Шура любил группу Tears for Fears. Для него это было неизвестно, но вообще-то, название этой группы её участники выбрали из книги по психоанализу и означало «слёзы, как замена чувства страха». Все песни первых альбомов Tears for Fears были про несчастливое, тусклое детство, полное насилия и несправедливости. Поэтому Шура любил Tears for Fears.       А ещё Шура любил Лёву. И не потому, что насмотрелся фильмов про педерастов и сам таким стал. Встреться они раньше, лет за пять до выхода фильма, он бы так же влюбился. Но это сложнее. Намного проще думать, что это западное (а в нашем случае вообще, азиатское!) влияние, их мода, совсем испортила советского ребёнка, никогда ведь такого в Бобруйске не было и не может быть. Но кроме него, вообще-то, вся школа посмотрела фильм Нагисы, а встречаться с мальчиком начал только Шура. Ну как, встречаться. Всего лишь проводить вообще всё своё свободное и даже занятое время вместе, в укромных местах целоваться, оставаться на ночёвки и много, много пить.       Бывало, что Лёва ревновал Шуру к этому Сильвиану. Его можно понять: это Сильвиановские портреты висели у Шурика на всех стенах, это его он копировал, это из-за него отращивал волосы и держал низко гитару.       Это из-за него он в Израиле осветлил волосы и сделал завивку. Ещё Лёва был уверен, что из-за него Шура улетел в Австралию: там ближе к Японии. Так Дэвид Сильвиан стал врагом Лёвы Би Два и даже не подозревал об этом.       Вот это вот сочетание — Би Два, — о нём и Лёву, и Шуру потом будут спрашивать постоянно: откуда взялось, что значит. Помимо всяких бредней, которые они будут плести журналистам, существовала и вполне реалистичная версия про аббревиатуру от предыдущего названия группы, этого самого Берега Истины. А ещё у Рюичи Сакамото существовал альбом, который назывался «B-2 Unit». Его Шуре подарили родственники за то, что он поступил в музыкальный колледж. Это был второй сольный альбом Сакамото, вышедший в 1980, и он уже стал своеобразным историческим событием, совершил революцию в мире электронной музыки, бла-бла-бла — так говорили все, кто разбирался в музыке. Так сказал Шуре Вадим Сажин. Шура поверил и объявил, что это надо слушать. На обратной стороне пластинки был напечатан единственный текст, который звучит в альбоме. Текст был таким: slow-motion repeat of breaking glass fear creeping up from behind a slide into corruption a train of thought stops all along the way from start to goal easy to understand thatness, thereness a grid of time in view deep blue metal undulating, rise and fall we're hiding ourselves don't want to see ourselves but still desire persists for self-injury, through exposure to reality thatness, thereness a deep blue rush in time       В эмиграции Шура получил новый паспорт, по которому его теперь звали Шура Би Два. Официально. Конечно, с альбомом Сакамото этот факт связи не имел.       В Австралии Шура заново открыл для себя Сильвиана. Он нашёл всё, что его интересовало: миллион журналов с интерью и фотографиями, сольные альбомы и пластинки Japan. Любимой пластинкой стал альбом «Quiet Life», хотя на самом деле Шура обожал вообще все. Близость к Японии, где Сильвиана и Сакамото боготворили, обеспечивала Шуру безграничным количеством материалов с его любимым мужчиной. Тогда же он стал изучать эту его «Forbidden Colours» и вдруг обнаружил, что это словосочетание взято по названию книги Юкио Мисимы. Книга была прочитана им за неделю. Вот так бывает: всего неделя и одна книга, а жизнь после изменилась навсегда. Из книги он почерпнул две вещи: одержимость молодыми мальчиками (это было не заметно в его двадцать четыре, но отлично проявилось позже) и концепцию женитьбы. Он даже подчеркнул карандашом слова: «в женитьбе нет никакого смысла. Следовательно, ты можешь жениться безо всякого зазрения совести и чувства ответственности» и дальше про то, как можно ловко обманывать весь мир, строя из себя Дон Жуана и не имея при этом ни единого чувства к женщинам! А ещё очень его вдохновили блядки главного героя, в особенности глава с кокетливым названием «Gay party». Для Шуры вся Австралия теперь была синонимом к «Gay party».       Когда уже свободный и раскрепощённый, живя в Австралии, он посмотрел «Merry Christmas, Mr. Lawrence», вдруг понял природу тех чувств, которых не понимал в детстве. Теперь для Шуры было очевидно, что весь фильм построен на сексуальном напряжении и сильнейшем влечении, таком, что даже зритель его чувствует и боится, что это его сейчас трахнут. Так вот Шурик не боялся, что сейчас в двадцать четыре, что тогда, в тринадцать, что-то другое он чувствовал. Такого же рода… влечение.       Поэтому, когда уже в шестнадцать почувствовал его к Лёве, не испугался. Раз… раз это чувство такое сильное, что за него умирают, что про него снимают фильмы, что в эти сюжеты играет Боуи, что такие великие музыканты, как Сильвиан и Сакамото, пишут про это музыку, значит… значит, Лёва должен гордиться, что к нему чувствуют что-то подобное. Да, пусть Лёва гордится, а Шурик с этим чувством как-то сам, по-своему справится.       Будет справляться, напиваясь пивом до беспамятства, красясь, как Сильвиан, надевая женскую одежду, фоткаясь в женском туалете в гей-клубе. Будет искать, проверять, может ли кто-то другой вызвать у него это чувство. Вот бы… он не знал, какого результата этого своего эксперимента боится больше: что чувствует это ко всем мужчинам или только к Лёве. И то, и то — хуйня. Хуйня и получилась: тянуло на всех, но крышу сносило только от Лёвы.       Ну, и от Сильвиана. Если с Лёвой всё непонятно и сами они до конца не уверены, в каких они отношениях, то с Сильвианом — всё просто. В интервью году в двухтысячном он гордо заявил: «Мой любимый музыкальный персонаж — Дэвид Сильвиан»; в две тысячи первом они выпустили фортепианную версию «Волков», в которой это самое фортепиано звучало в стиле Сильвиана и Сакамото; в две тысячи четвёртом сходил на концерт, а потом ещё раз, ещё и ещё; на своих концертах всегда держит гитару у самых коленок, а концерты с симфоническим оркестром всегда заканчиваются «Forbidden Colours»; в романтический клип на «Нас всегда было двое» поместил альбом «Quiet Life»; с Глебом Колядиным они записывали кавер на «Heartbeat», а в инстаграме Шура лайкал каждый пост Сильвиана. Такая вот у него любовь запретных цветов, но ведь сам Сильвиан пел: «No perversion in this unconventional love»! Так что всё нормально с его любовью, и какое счастье, что она есть.

the wounds on your hands never seem to heal i thought all i needed was to believe

«forbidden colours»