Вероятность

      Кехён слышит щелчок затвора, вздрагивает и, оборачиваясь, улыбается в ответ на радостное, несинхронное, но такое родное и долгожданное:       — Привет!       — Привет… — выдыхает он, позволяя Минчану закинуть руку ему на плечо.       «Привет…» Так обыденно и просто… Будто он совсем не растерян и не бегает взглядом по лицам друзей в надежде увидеть среди них того, о ком думал весь этот год.       «Привет…» Будто бы не расстроен тем, что приехавший-таки на их встречу Ёнсын прячется за Хоёном и, едва поздоровавшись с ним, опускает взгляд.       «Привет…» Будто всё в порядке. Всё как всегда. Будто он ни разу за всё это время о своём нелепом признании, разрушившем между ним и Ёнсыном что‑то ужасно важное, не жалел и не вспоминал…       Кехён закусывает губу, проглатывает едва не вырвавшийся из его груди расстроенный вздох. Улыбается ярко и беззаботно и, быстрым движением смахнув со лба упавшую на глаза огненно-красную прядь, закидывает на плечо сползший рюкзак.       — Я скучал, — признаётся он, шутливо взъерошив волосы Канмина.       Очень скучал.       Сердце в груди больно колотится, мысли путаются — и всё, что он сейчас может, это из последних сил притворяться, что всё хорошо.       Снова слышен щелчок.       Кехён растерянно оглядывается на Хоёна, который с удовлетворённой улыбкой разглядывает получившийся кадр, делает осторожный шаг в его сторону и просит:       — Покажешь, что уже наснимал?       Хоён пожимает плечами. То ли делает вид, то ли правда не замечает, как напрягается всё ещё стоящий за его спиной Ёнсын, и переключает фотоаппарат в режим демонстрации фото.       Кехён боится дышать. Не позволяя себе взглянуть на Ёнсына, он пристраивается рядом с ним за чужим плечом и, внимательно вглядываясь в экран, восхищённо бормочет:       — Как тебе удаётся делать такие фото, хён?       Хоён насмешливо фыркает, листает кадр за кадром, не задерживаясь надолго ни на одном из них, и вместе с Кехёном смеётся, когда на экране появляется возмущённо-взъерошенный Чу Ёнхо.       — Боже… — понимая, что смеются именно над ним, закатывает глаза тот. Обещает, что скоро подобных кадров с самим Кехёном тоже будет чуть меньше, чем миллион. И проворно хватает со скамьи свою сумку, намереваясь первым запрыгнуть в автобус, показавшийся вдалеке.       Они едут за город — в небольшой, но уютный дом Донхона, в котором когда-то жили родители его отца. А теперь, с позволения старших родственников, в свой день рождения он собирает в нём своих близких друзей.       Кехён не помнит, когда они поехали туда в первый раз. Не помнит, как получилось, что вместо пары прекрасных по своему содержанию дней они стали проводить там по паре недель. Не помнит, когда это превратилось в традицию. Но каждый год он делает всё — и даже больше, чем всё, — чтобы хотя бы на пару дней оказаться в доме на берегу реки среди невероятно близких и таких нужных ему людей.       Кехён заходит в автобус последним.       С удивлением обнаруживает, что свободным осталось только место рядом с Ёнсыном. И растерянно стоит в проходе — пока автобус не трогается и он, не успев за что-нибудь ухватиться, не валится на сиденье, задевая соседа своим рюкзаком.       — Извини! — краснея ушами, бормочет он.       — Ничего… — не отрывая взгляда от окна, отмахивается Ёнсын.       Ничего… Совсем ничего…       Кехён нервно ёжится. Ловит на себе заинтересованный взгляд Хоёна и демонстративно закатывает глаза, когда в руках старшего буквально из ниоткуда появляется фотоаппарат — и в воздухе раздается характерный щелчок.       Ёнсын улыбается краешком рта — или не улыбается, и это просто Кехёну хочется верить, что младший всё ещё способен улыбаться, находясь рядом с ним…       Всё это настолько неправильно и нелепо, что Кехёну хочется зло посмеяться над самим собой. Он прижимает к груди рюкзак, устраивается удобнее и прикрывает глаза.       Он боится молчания. Боится, что ребята заметят неловкость, очевидную пока только для Ёнсына и для него самого. Боится запутаться в объяснениях. И потому выбирает самый простой вариант — сделать вид, что спит.       У него получается настолько хорошо, что он даже не замечает, как его маленькое притворство превращается в настоящий сон. Сквозь который он слышит тихое:       — Эй… Он сейчас снимет, как ты пускаешь слюни в моё плечо…       Кехён недовольно отмахивается и бормочет что-то невнятно-благодарное, когда Ёнсын, пряча его от солнца (и, может быть, объектива), накрывает его лицо, кажется, своей кепкой.       Это дарит надежду — маленькую, но отчаянно сильную — на то, что они всё-таки смогут делать вид, что между ними ничего не произошло.       Кехён улыбается, засыпая. Улыбается, выходя из автобуса на нужной остановке. И счастливо смеётся, попадая в объятия Донхона, который приехал на пару дней раньше них.       Оставшийся путь — по просёлочной дороге — они преодолевают пешком. Скидывают свои рюкзаки прямо в прихожей и наперегонки несутся на кухню, откуда уже потрясающе пахнет чем-то, что приготовил для них Минчан, приехавший раньше, как и Донхон.       Кехён забывается. Помогает ребятам накрыть на стол. Растворяется в привычной, по-домашнему уютной, вызывающей в душе всплеск тёплых чувств суете. И искренне не понимает, куда пропали целых полдня, когда неожиданно обнаруживает себя сидящим у медленно разгорающегося в вечерних сумерках костра.       Донхон приносит из дома пледы. Минчан вынимает гитару из чехла. Хоён откладывает фотоаппарат…       Кехён не видит лица Ёнсына, сидящего прямо напротив него. Но слышит, как тот над чем-то смеётся, и внезапно ловит себя на мысли, что очень не хочет, чтобы время возобновляло свой ход…

***

      — Я думал, ты всего на пару минут «подышать». А тебя нет уже полчаса… — Ёнсын усаживается на траву рядом с ним и, кинув в сторону костра, откуда доносится тихий перебор гитарных струн, рассеянный взгляд, укладывается на землю спиной.       — Я не заметил… — вздыхает Кехён, вздрагивая и неосознанно пытаясь отодвинуться, когда Ёнсын, закинув руки за голову, задевает его локоть своим.       Слишком близко. И слишком тепло. Не в прямом смысле. А так… Как всегда? Как в каждой поездке до этого дня. Как тогда, когда никто, кроме самого Кехёна, о его глупой влюблённости в друга не знал. И это так странно… И чуточку больно. Но точно не хуже, чем в те моменты, когда Кехён, растерянный молчанием Ёнсына, даже в общей беседе боялся что‑то не то ему написать.       Да.       Не больнее.       И это значит — пусть будет так.       Кехён устраивается удобнее. В очередной попытке отгородиться от друга кладёт одну руку так, чтобы нога Ёнсына не касалась его бедра, и замирает, глядя на небо и стараясь как можно ровнее дышать.       — Здесь очень красиво… — шепчет Ёнсын, и Кехён согласно кивает, чуть заторможенно размышляя, нормально ли будет сейчас промолчать.       — Я всегда любил сюда приезжать, — не заметив чужого смятения, продолжает тот.       — Да. Я помню… — ещё раз кивает Кехён и изо всех сил старается ни о чём лишнем не вспоминать. — Ты этих поездок всегда очень ждал.       — Потому что здесь видно звёзды, — вздыхает Ёнсын. — Вот смотри. Вон там — Андромеда. Кассиопея. Персей. Орион. Знаешь? Сейчас для меня всё немного иначе…       Сбитый с толку внезапной сменой темы, Кехён переводит взгляд с неба на друга, лежащего рядом с ним, а тот продолжает:       — Лебедь. Лира. Цефей. Пес. Дракон… В этот раз я боялся, что ты не приедешь. А мне нужно о стольком тебе рассказать!..       Помедлив, Ёнсын опускает доселе указывавщую на звёзды руку, поворачивается к Кехёну лицом и, глядя ему в глаза, отчаянно просит:       — Прости меня, хён! Прости, что я растерялся тогда… Что в ответ на твоё признание промолчал. Что не догнал тебя… Мне так жаль! Знаешь… Я очень скучал! Я… Понятия не имею, что теперь делать. Просто хочу, чтобы ты это знал. Я каждый день о тебе вспоминал…       Несколько секунд Кехён поражённо молчит, потом горько усмехается и снова смотрит на звёздное небо.       — Почему ты мне просто не написал?.. — пытаясь не выдать невесть откуда взявшегося разочарования, шепчет он.       — А почему ты ждал выпускного, чтобы о своих чувствах мне рассказать?.. — вопросом на вопрос отвечает Ёнсын.       И Кехёну хочется умереть оттого, что в простом вопросе ему чудится скрытый упрёк. Будто признайся он раньше — и всё было бы по-другому. Проще. Понятней. И им не пришлось бы даже в виртуальной реальности друг друга избегать.       Он поднимается на локте, заглядывает Ёнсыну в глаза и вздыхает:       — Я…       — Эй! Вы двое! — Донхон силится докричаться до них, не отходя от костра, и потому даже не замечает, как испуганно подскакивает Кехён, слыша: — Я вам в одной комнате постелил. Как всегда.       Ёнсын согласно угукает, не заботясь о том, слышно ли его ответ через смех и уже не совсем стройное пение ребят, и не успевает остановить Кехёна, когда тот срывается с места: сперва спеша спрятаться от него в компании друзей, а потом — в комнате, куда уходит, соврав, что у него раскалывается голова.       Ёнсын даже не сразу за ним идёт — возможно, заранее зная, что Кехён не готов пока слышать горькое, полное надежды и сожалений: «Знаешь?.. Я всё бы, наверное, отдал, чтобы ты из моей жизни больше не исчезал...»

***

      Кехён открывает глаза не сразу. Сначала спросонья долго не может понять, кто он и где. Потом вспоминает события прошлого вечера, судорожно выдыхает, боясь, что они ему просто приснились. И только после этого вдруг осознаёт — он в комнате не один.       Должен быть не один!       Всё ещё не смея открыть глаза, он задерживает дыхание и прислушивается. Страшно… Ему по-настоящему страшно.       Что, если Ёнсын пожалел о своих словах? Что, если сделает вид, что вчерашнего вечера не было? Что, если он снова останется один на один со своими, только ему одному нужными чувствами?       Кехён не привык вот так — переживать без особого на то повода, бояться и заранее о чём-то жалеть… Кехён, вообще-то, не трус. Просто сейчас, именно в этот момент, в этой залитой утренним светом комнате он правда не хочет проснуться один.       Ёнсын дышит ровно.       Совсем, как всегда. И Кехён никогда не признается в этом вслух, но порой ему кажется, будто это дыхание он сможет где угодно узнать. Наверное, это в корне неправильно. Он точно не должен думать об этом вот так, ведь Ёнсын ничего особенного не сказал…       Но даже этих нескольких фраз — срывающегося, еле слышного в шелестении ветра шёпота, звенящего их общим отчаянием молчания — Кехёну хватило для того, чтобы понять: для него всё осталось как прежде.       Даже уехав, попытавшись начать новую жизнь в чужом городе, впустив в неё кучу новых людей, он всё равно не смог о Ёнсыне забыть.       Кехён подавляет тяжелый вздох, про себя считает до трёх и осторожно открывает глаза. Ёнсын действительно рядом — достаточно руку протянуть и… Нет! Он осуждающе покачивает головой, укладывается обратно на свою подушку и обречённо улыбается, глядя на то, как ресницы Ёнсына подрагивают во сне.       Его чувства не ядовиты… Они не отравляют ему жизнь. Не разрушают его изнутри. Они просто есть. И если Ёнсын будет видеть в нём только друга, Кехён не умрёт. Просто сейчас есть надежда. Крохотный шанс на то, что просыпаться вот так рядом с Ёнсыном, он сможет не только в совместных поездках пару раз в год.       Кехён осторожно потягивается, улыбается, задумчиво глядя в потолок, и вздрагивает от тихого:       — Я что, опять говорил во сне?..       Ёнсын смотрит на него растерянно и Кехёну отчего-то становится смешно. И легко.       — С чего ты взял? — улыбается он.       — Ты обычно просыпаешься позже меня, — пожимает плечами Ёнсын. — Потом долго возишься. Ворчишь на солнце. И на каждого, кто пытается тебя разбудить. Иногда можешь кинуть подушкой… В меня. Но знаешь, мне всё равно нравится просыпаться вот так…       Кехён демонстративно фыркает. Натягивает одеяло по самый нос, отворачивается и безуспешно пытается унять нервную дрожь. Ему тоже нравится. Нравится слышать голос Ёнсына, нравится видеть его улыбку, нравится знать, что тот, даже не ответив на его необдуманное признание, всё-таки не отвернулся от него.       Он тянет подушку к лицу, накрывается ей и тихо смеётся. Ёнсын такой сложный. И в то же время такой простой. Его слова могли бы звучать, как признание. Но сказаны им так легко и с такой обыденной интонацией, что Кехён не знает, как именно их понимать.       Всё совсем как всегда. И это не плохо. Может быть, даже хорошо.       Он даже думает выбраться из-под подушки и запустить ей в Ёнсына — чтобы вот прямо совсем-совсем… Но вдруг слышит щелчок затвора, ставший привычным со вчерашнего дня. Прикидывает, что именно сейчас Хоён мог в их комнате заснять, и с возмущённым: «Бэ Хоён!» — несётся за ним.       Всё хорошо.       У него всё хорошо. Он действительно счастлив сейчас.       Ловко увернувшись от подзатыльника ворчливого с утра Донхона, он обещает надрать Хоёну задницу — несмотря на то, что тот ему хён. Но, улавливая запах чего-то съестного, откладывает его казнь на потом и устраивается за кухонным столом.       Он действительно любит, как готовят Минчан и Ёнхо. Любит вечно дрыхнущего до обеда Канмина. Любит пытающегося быть серьёзным, но в любой момент способного забыть о том, что он старше их всех, Донхона. Любит проныру Хоёна. И определенно любит, каким по-домашнему уютным выглядит по утрам Ёнсын, усевшийся за стол напротив него.       Кехён правда любит. Их всех. И ему невероятно тепло от мысли о том, что следующим утром он снова проснётся здесь и будет завтракать за этим столом. Он благодарно улыбается, когда знающий о его нелюбви к пережаренным овощам Ёнсын сгребает их с тарелки Кехёна в свою, и думает, что ему без разницы, что означали его слова. Он примет любой вариант. Что бы Ёнсын не решил, он всё равно будет рядом с ним.       От этой мысли не то чтобы легче, но появляется смутная определённость, и Кехён позволяет себе забыть обо всём: он беззаботно скачет по полю с воздушным змеем, соглашается побыть моделью Хоёна, когда тот предлагает съёмками где-нибудь у реки протестировать недавно купленный им объектив, присоединяется к очередным посиделкам с гитарой вечером и впервые за целый год поёт.       Он любит петь. Любит наблюдать за скользящими по струнам пальцами Минчана. Любит слушать, как его собственный голос сливается с голосом Ёнхо. Любит ловить на себе взгляды Ёнсына и чувствовать, как от его восхищенной улыбки в груди становится невыносимо тепло.       Он хочет чувствовать это тепло. Хочет делиться им. Хотя бы в ближайшие несколько дней.       Ёнсын, как будто, понимает его. Он больше не поднимает тему признания или того, что всё могло быть иначе, окажись смелее хотя бы один из них. Не спрашивает о планах на будущее. Кажется, даже не ждёт ничего. Он просто всё время находится рядом и, заполняя своим присутствием образовавшуюся за год молчания пустоту, аккуратно и ненавязчиво встраивается в чужую жизнь.       Кехёну сложно следить за реальностью… В его подсознании она теряет плавность и превращается в своеобразный, заполненный яркими, удачными, будто снятыми на камеру Хоёна, кадрами-воспоминаниями альбом.       Вот по-детски счастливый Ёнсын раскрывает перед его лицом ладони и восторженно улыбается, наблюдая за полётом крошечного мотылька. Вот без колебаний хватается за вовремя протянутую Кехёном руку. Вот взглядом приглашает устроить потяжелевшую голову на своих коленях и опускает ладонь на его плечо…       Кехён заново влюбляется в звёзды. В когда-то бывшие для них с Ёнсыном привычными долгие перешёптывания перед сном. В каждую ничего не значащую ни для кого, кроме него самого, деталь.       Он позволяет себе быть счастливым. И решает не думать о том, что будет потом. Они не целуются даже. Ни разу. До самого последнего дня.       Когда они вместе выходят из такси, на прощание машут ехавшему вместе с ними Минчану рукой, не торопясь доходят до развилки, откуда в школьные времена расходились в разные стороны, и замирают, не зная, что сделать и что сказать.       Так и стоят, глядя друг другу в глаза, и молчат. До тех самых пор, пока Кехён не вздыхает и не решает просто уйти, бросив ничего не выражающее: «Пока...» – и освободив, видимо, не до конца разобравшегося в своих чувствах Ёнсына от всяческих обязательств. Ему больше не будет больно. Он сможет заставить себя не оглядываться назад.       Кехён улыбается. Про себя прощается с глупой надеждой и кладёт ладонь на чужое плечо, вздрагивая и распахивая глаза, когда Ёнсын вдруг решается на абсолютно неожиданный для него шаг.       Кехён теряется в ощущениях. В собственных чувствах. Не верит в происходящее. И, кажется, боится дышать. Осознавая, что Ёнсын растерян не меньше него только тогда, когда тот испуганно выдыхает, отступает назад и смотрит так, будто бы тоже решил что-то за них двоих.       «Нет!.. — почти кричит про себя Кехён. — Так не пойдёт! Пожалуйста! Только не в этот раз…»       Он отчаянно цепляется за запястье Ёнсына рукой и, не позволяя тому отвести взгляд, просит:       — Ёнсын! Пожалуйста… Будешь встречаться со мной?       Тот растерянно выдыхает, смотрит неверяще и молчит. Бесконечно долго молчит.       — Это «нет»?.. — ощущая, как мир вокруг него снова рушится, шепчет Кехён, и Ёнсын пугается.       — Нет!.. Нет. Нет… — отчаянно шепчет он. — В смысле… Я счастлив! Я просто… Даже представить себе не мог, что это… И правда может произойти… — перехватывая ослабевшую ладонь Кехёна своей, объясняет он. — Я думал, ты знать меня не захочешь, после всего, что произошло… Только…       Он пытается сказать что-то ещё, но Кехён не слышит его. Он слышит чьи-то шаги. И ловит себя на желании отстраниться. Их дома совсем рядом. Если кто-то заметит их и узнает, будут проблемы. Не у него одного. Кехён вздрагивает, вскидывает на замершего Ёнсына растерянный взгляд и видит то же смятение в его глазах…       Это ужасно.       Ёнсын не должен чувствовать это! Не из-за него!       Кехён отступает на шаг, пытается выдернуть из усилившейся хватки свою ладонь и с облегчением выдыхает, когда в кармане Ёнсына звонит телефон — он знает, на кого у друга стоит этот рингтон… Он знает. Ёнсыну придётся его отпустить.       — Да, мам… — расстроенно глядя на отступившего ещё на шаг Кехёна, вздыхает Ёнсын. — Да, добрались. Я почти уже дома. Да, мам, я помню… Мам, я…       Он не успевает сказать «перезвоню», Кехён жестом просит его молчать, улыбается виновато и одними губами шепчет: «Я тебе наберу».       Ёнсын было дёргается за ним, но Кехён отрицательно покачивает головой и умоляюще смотрит на него. «Не ходи за мной… Не ходи за мной. Пожалуйста, не ходи!..» — бьётся в его груди и он снова бежит. От Ёнсына, от горьких мыслей и от себя самого.       Он бросает рюкзак в прихожей. Заставляет себя улыбнуться маме. И прячется в своей комнате, говоря, что устал. Что с дороги болит голова. Что он хочет просто поспать… Врёт он, конечно, не убедительно. Но это последнее из того, что волнует его сейчас. Кинув мобильник на тумбочку он валится на кровать и закрывает глаза.       Он облажался. В который раз. Нужно было оставить влюблённость в Ёнсына в прошлом. Он не должен был позволять тому себя целовать…       Телефон снова взрывается сигналом входящего — кажется, уже седьмой раз за полчаса. И это настолько невыносимо, что Кехён накрывает лицо подушкой и мечтает ни одного из безжалостно разрывающих его грудную клетку чувств не знать.       Он засыпает, теряясь в мыслях. Видит во сне безликие улицы чужих городов, вечернее серое небо и непонятно как пробившуюся сквозь пугающе-хмурые тучи звезду. Ёнсын бы сказал, как она называется, если бы был рядом с ним. Но его нет… И это ужасно. Кехёну так пусто и так тоскливо, что даже там — во сне — он мечтает заснуть. Навсегда.       Вздрогнув, он широко распахивает глаза, тяжело дышит и, наконец-то придя в себя, хватается за телефон. Семнадцать пропущенных… И горящее одиноким оповещением «Кехён. Нам нужно поговорить. Пожалуйста, хён!»       В груди Кехёна что-то сжимается. Он кидает растерянный взгляд на часы и, видя на ярком табло «1:45», пишет короткое: «Можем встретиться утром».       «Я не смогу!» — ответ приходит так быстро, будто Ёнсын ждал сообщения от него. Но Кехёна заботит не это. Ёнсын написал «Не смогу»… Он не сможет увидеться с ним. И Кехён, в общем-то, догадывается почему. Но…       «Я позвоню тебе. Хён. Прямо сейчас!» — пишет Ёнсын, и единственное, что Кехён успевает сделать до того, как на экране вспыхивает фото контакта, — это перевести телефон в беззвучный режим.       — Да, — осипшим после сна голосом шепчет он и закусывает губу, когда слышит на том конце линии облегченный вздох.       — Я боялся, что ты не ответишь… — тоже шепотом признаётся Ёнсын. — Ты игнорил мои звонки целый день…       — Я уснул, — Кехён снова прикусывает губу и думает, что сейчас самое время не оправдываться, а повернуть всё назад. Сказать, что поддался моменту. Что много думал. И что…       — Я уезжаю, хён, — не давая ему собраться с мыслями, сообщает Ёнсын. — В универ. Я не смогу с тобой встретиться, потому что уеду.       — Когда?..       — Через два часа…       Кехён выдыхает. Снова откидывается спиной на кровать, сжимает пальцами свободной руки переносицу и прикрывает глаза. Он не подумал об этом. В момент, когда они должны были разойтись, Кехён не подумал о том, что Ёнсын первокурсник. И что учиться им предстоит в разных городах. Он просто не хотел его отпускать…       — Я, хотел тебе рассказать, но…       Ёнсын не произносит вслух «ты сбежал». И даже не упрекает его. Но Кехён слышит в его голосе сожаление и снова злится на себя. «Я бы всё равно не пришёл тебя провожать», — хочет сказать он, чтобы больно было не только ему. Чтобы окрыленный его повторным признанием Ёнсын понял, какой ужасный на самом деле человек в него влюблён. Чтобы возненавидел его раньше, чем эти чувства успеют ему навредить.       — Хён. Я знаю, как это всё выглядит… — прерывая ход его мыслей вдруг шепчет Ёнсын. — Но мне нужно сказать тебе кое-что. Ты можешь в это не верить. Можешь даже смеяться. Но я уверен, что знаю, как называется то, что я испытываю к тебе. И это не просто симпатия, хён. Я понимаю, что будет не просто. Но… Пожалуйста! Мы должны попробовать, хён!..       Кехён стискивает зубы, пытаясь побороть нервную дрожь, и молчит.       — Это… «Нет»? — срывающимся от волнения голосом спрашивает Ёнсын, и Кехён не выдерживает. Судорожно выдохнув, подскакивает на кровати, прижимает колени к груди, до побелевших костяшек стискивает в руках телефон и отчаянно шепчет:       — Ты достоин не этого, слышишь, Ёнсын? Мои чувства не изменились. Но я многое понял. И это не то, чего я хочу для тебя! Ты обязан был встретить кого-то хорошего! Того, кто, в отличие от меня, сможет открыто быть рядом с тобой. С кем ты…       — Хён!       — Подожди…       — Нет. Это ты подожди. Не решай за меня, с кем мне будет лучше, пожалуйста, хён… Ни с кем мне не будет так, как с тобой.       — Ким Ёнсын!       — Я серьёзно, Кехён. Пожалуйста, просто скажи, что всё ещё хочешь встречаться со мной…       Кехён горько вздыхает.       — Ты пожалеешь об этом, Ёнсын…       — Если опять промолчу, тоже буду жалеть! Подумай об этом. Пожалуйста, хён…       Ёнсын заканчивает звонок раньше, чем Кехён успеет снова ему возразить.

***

      «Как дела?» — Кехён судорожно выдыхает и смотрит на время: два с половиной часа назад.       Ёнсын отправил это сообщение два с половиной часа назад, когда Кехён сидел на паре. Он редко заглядывает в соцсети — не только когда находится в универе. До этого года он вообще о них только по вечерам вспоминал.       А сейчас… Сейчас у него есть Ёнсын. Не рядом. Но постоянно с ним. Он пишет по несколько раз на дню, присылает рандомные фото, делится мелочами, интересуется, как прошел его день. Кехён уже не представляет своей жизни без этого бесконечного диалога.       Кехён любит его. И даже понимая необоснованность своего страха, ничего не может поделать с собой — боится однажды какое-нибудь важное сообщение пропустить. Боится, что в какой-то определенный момент Ёнсын просто устанет ждать. Или, что хуже, решит не писать. Потому что… А смысл?       Их расписания не совпадают. Всё чаще они теряются в повседневности. У Ёнсына — миллион новых впечатлений и новые, незнакомые Кехёну друзья. Иногда Кехён просто не знает, что написать в ответ, кроме как «всё, как всегда»… За что почти ненавидит себя.       Что будет с ними, если единственное, что у них сейчас есть, — это их диалог, а Кехёну нечего сказать?       Он спотыкается. Выпускает из рук стаканчик с кофе — и вместе с ним теряет ощущение тепла, единственное, что не давало ему раствориться в промозглой серости этого дня…        «Холодно…» — думает он, глядя, как стаканчик откатывается из-под его ног и, подгоняемый ветром, ударяется о бордюр.       «Холодно…» — борется с желанием, опустившись на корточки, не протянуть руку за мгновенно остывшим куском пластика, а обнять себя за плечи, закрыть глаза и сидеть так — до тех пор, пока не появятся силы двигаться. Не важно, куда: вперёд или назад.       «Холодно…» — пишет в до сих пор открытый в Kakao диалог, не позволяя «мне плохо», «тоскливо» и «я скучаю» обратиться в реальные, набранные дрожащими пальцами слова.        Ёнсын не ответит. Кехён точно знает: у него занятия будут идти как минимум ещё два часа. А позже не сможет ответить уже он сам — подготовка в библиотеке, однокурсники и чертовски важный, назначенный на завтра семинар…       Кехён выбрасывает стаканчик в урну, убирает телефон в карман и шагает в библиотеку. Если он остановится хоть на секунду, ему станет хуже. Потому что всё, о чём он может думать сейчас — это не приснились ли ему дни, проведенные в доме Донхона несколько недель назад? Были ли реальностью их с Ёнсыном перешептывания по ночам? Правда ли тот его целовал?..       Кехён ускоряется. Шагает по лужам. Не замечает дождя. И никак не может не думать о том, что возможно сделал большую ошибку, попытавшись привязать к себе Ёнсына. Между ними триста с хвостиком километров. Что он может ему предложить? Что может дать? Что обещать?       Кехён замирает на месте и закусывает губу. Ёнсын ведь пытался. Несмотря на протесты Кехёна, пробовал уговорить родителей перевестись в другой универ. Рядом с ним. А что для него делал Кехён? Пытался сбежать чуть больше года тому назад? Своим признанием лишил его возможности начать нормальную жизнь? Он должен был позволить Ёнсыну уйти. Тогда — на том чёртовом перекрёстке — он должен был поступить совершенно не так!       Кехён глубоко вдыхает, выдыхает и рефлекторно хватается за телефон, когда раздается оповещающий о входящем сообщении сигнал. Это не должен быть Ёнсын. Точно не он. Но сердце всё равно пропускает удар. Кехён усмехается. Горько. Скользит пальцами по экрану и чувствует необъяснимое тепло, глядя, как сменяют друг друга цифры оповещений о сообщениях в общем чате, созданном ими чёрт знает сколько лет назад.       Он видит с десяток смеющихся смайлов, несколько фотографий Донхона и его же возмущённое: «Бэ Хоён!!!»       И Кехёну вдруг кажется, что вот он — тот самый верный, единственный сейчас для него возможный вариант. Он доверяет Хоёну. Его универ буквально в паре десятков минут езды от места, где сейчас находится сам Кехён. И если ему действительно хочется с кем-то свои переживания разделить, никого лучше язвительного, но всей душой за каждого из них переживающего Хоёна ему не найти.       Кехён замирает на месте. Несколько секунд борется сам с собой, а потом решительно встряхивает головой, нажимает на вызов и, затаив дыхание, считает гудки.       Первый… Второй… И еще один…       — Кехённи? Привет!       — Привет, Хоён-хён… Ты сейчас сильно занят? Мы можем поговорить?       Хоён на том конце озадаченно замолкает и Кехён заранее чувствует себя виноватым в том, что всего через пару минут, возможно, перевернёт своим неожиданным откровением весь его мир…       — Что-то случилось? — тем временем озабоченно спрашивает Хоён и, не позволяя себе передумать, Кехён начинает сразу с того, что волнует его больше всего:       — Как думаешь, хён, будет ли правильно ради того, кого любишь, забить на свои планы и полностью изменить свою жизнь?       — Я не очень тебя понимаю, Кехён…       — Я… Ёнсыну встречаться со мной предложил…       У Хоёна, кажется, что-то падает и в трубке воцаряется абсолютная тишина. Кехён считает удары сердца. И когда уже теряет надежду на то, что его поймут, Хоён тяжело вздыхает и предлагает:       — Может быть, встретимся? Посидим где-нибудь. Поговорим… Я фотографии распечатал. Хочешь, возьму их с собой?..       Кехён судорожно выдыхает и, чувствуя, как напряжение медленно растворяется, шепчет:       — Спасибо, хён…       — Сейчас скину адрес… — вздыхает тот и, не дожидаясь ответа, отключается, оставляя Кехёна с трясущимися от волнения руками наедине с самим собой.

***

      — Так ты… Обо всём знал?.. — Кехён откидывается на спинку жалобно скрипнувшего от его резкого движения стула и, пряча смущение, прикрывает ладонью лицо.       Ему почему-то стыдно. Хотя, наверное, так быть не должно. Ему неуютно. И страшно распознать осуждение во взгляде того, чьё мнение по-настоящему важно не для него одного. Страшно. Но он всё равно хочет знать:       — Ты сам догадался или Ёнсын рассказал?..       — Сам.       — И давно?       — Раньше, чем ты мог бы предположить.       Кехён больно прикусывает губу, вновь придвигается к столу, и положив на столешницу локти, стискивает пальцы в крепкий замок.       — И что ты об этом думаешь?.. — осторожно интересуется он.       — А тебя это волнует? — Хоён недоумённо выгибает бровь и внимательно смотрит на него.       — Может быть?.. — признается Кехён.       — Я сейчас тебе двину, — обещает Хоён. Задумчиво вертит в руках потрёпанный пухлый конверт и после недолгого молчания добавляет: — Думаю, я разозлюсь на тебя, если чьё бы то ни было мнение сможет что-то внутри тебя изменить.       Кехён нервно дёргает краешком рта.       — То есть, тебя ничего не смущает?       — Ну… Разве что желание «забить на все планы и свою жизнь изменить», — Хоён смотрит укоряюще, но быстро осознаёт, что Кехён пока не в состоянии улавливать скрытый смысл, тяжело вздыхает и уточняет: — Ты с Ёнсыном об этом вообще говорил?       — С Ёнсыном?..       — Конечно, балда! Ты вообще интересовался, ему-то все эти жертвы нужны?!       — Но… — Кехён вскидывает голову и готовится выпалить, что это, возможно, их с Ёнсыном единственный шанс. Но вдруг вспоминает, как сам отговаривал только что поступившего младшего разговор о переводе в другой университет с родителями заводить, и сникает.       — Тебе не кажется, что уже поздно? — тем временем продолжает Хоён. — Что начав отношения, ты утратил право молча решать всё за вас двоих? Или считаешь, что знать о том, что тебя волнует, Ёнсын не заслужил?       Кехён бросает на друга уничтожающий взгляд, но всё так же молчит. И тот не выдерживает:       — Вот же… Дурной… — раздражённо бормочет он. — Отлично! Давай тогда правду скажу. Вам реально есть о чём волноваться, Кехён. Я, кстати, знаешь, от радости не скакал, поняв, к чему у вас всё идёт. Даже больше — я правда надеялся, что когда ты уедешь, всё как-то пройдёт! И у тебя, и у него... Но ты!.. — Хоён на мгновение замолкает, в утешающем жесте касается внезапно начавших подрагивать пальцев Кехёна рукой и заканчивает уже совсем тихо и без нажима. — Будучи уверенным, что он тебе отказал, ты всё равно помнил о нём. Целый год… А он… Он решил, что свой шанс упустил. Но всё равно тебя не забыл. Я могу ошибаться, но… — обречённо вздохнув, он осторожно вытряхивает содержимое конверта на стол, роется в фотографиях, вытягивает одну из них, кладёт её перед Кехёном и, будто бы подытоживая что-то, задумчиво произносит. — Вот.       На фото Ёнсын. Просто Ёнсын. В профиль. Один. Он задумчиво смотрит перед собой. И улыбается так, что Кехён полжизни готов отдать за то, чтобы знать, что именно сделало его улыбку ТАКОЙ. Кехён задерживает дыхание, поднимает на Хоёна вопросительный взгляд и ждёт.       — Там ты, — пожимает плечами Хоён. — Там, за кадром, ты. Таким он становится рядом с тобой. А ты меняешься рядом с ним. Вы этого не замечаете. Но это то, что заставило меня своё мнение изменить…       — Спасибо… — растроганно шепчет Кехён. Осторожно проводит по фото рукой и просит: — Могу я оставить его себе?       — Конечно, — устало кивает Хоён. — И знаешь? Пожалуй, поменьше грузись. И просто почаще ему звони. Понимаешь? Гарантии нет. И не может быть. Есть вероятность. И пусть она меньше, чем была бы, к примеру, дели вы одну комнату на двоих, это не значит, что о ней нужно забыть, — он раскладывает фотографии веером и улыбаясь, спрашивает: — Догадаешься, почему твоих фотографий тут почти нет? — Кехён хмыкает и вопросительно поднимает бровь, а Хоён насмешливо закатывает глаза и поясняет. — Потому что другой город — не другая планета, Кехён. И первым, кому я показывал фотографии, был Ёнсын. Представляешь? На выходных я виделся с ним.       И нет, несмотря на насмешливый тон Хоёна, Кехён не чувствует себя дураком. Он чувствует беспокойство в голосе друга и думает, как сильно ему повезло.       Они сидят ещё полчаса. Или час?.. Скидывают совместное селфи в беседу, смеются над остроумными комментариями друзей — и расходятся только тогда, когда кто-то из однокурсников Кехёна грозится лично ему голову оторвать, если тот так и не явится в читальный зал.       Кехён шагает на остановку. И несмотря на то, что на улице всё так же холодно и уже темно, ему почти не тоскливо... Почти.        Он задумчиво улыбается, достает из кармана свой телефон, набирает знакомый номер и — в ответ на растерянно-радостное: «Кехён?!» — шёпотом признаётся:        — Я… Очень сильно скучаю, Ёнсын. Покажешь мне фотографии, которые у Хоёна забрал, если я приеду на выходных?..