Во мраке подсобки

Прижатый спиной к холодному полу с распростёртыми в сторону руками. Трудно вообразить, что хрупкие женские кисти способны держать настолько жестоко крепко. Суставы у его плеч начинают болеть так сильно, что скоро станет невозможно сдерживать стон, крик. Он старается забыться, отвлечься, убежать от нестерпимой реальности – как делал это всегда. Он смотрит на полоски света на высоком потолке в полумраке подсобки: эти фигуры от проезжающих мимо машин и фонарей плавно проплывают перед его взором как ни в чём не бывало. Он думает о семьях в этих автомобилях: об их уютных спорах и исполненных любви взаимных подколах, о детском смехе и отеческом сурово-ласковом тоне, об улыбке матери, лицо которой красиво окрашивается мимическими морщинами при доброй улыбке. Он думает о мужчине, который едет с работы с сигаретой в зубах под любимый тяжёлый рок. На нём наверняка кожаная куртка, ароматно пропитанная дорогим одеколоном. Ему одиноко и грустно, но осознание собственной молодости, силы и успеха придаёт воодушевления. И вот, мужчина предаётся волне меланхолии в сочетании с наслаждением от неповторимости и романтичности момента. Он представляет также девушку с растрепанным пучком на голове. Она очень нервничает за рулём, отчего ведёт машину ещё более неаккуратно. На заднем сиденье несколько больших пакетов, забитых продуктами. Дома девушка будет их разбирать, затем выгуляет собаку, а после примет пенную ванну. В завершение вечера решит расслабиться за просмотром любимого сериала… Ногам вдруг становится холоднее. Он осознаёт, что с него сняли штаны. Женский смех раздаётся будто бы откуда-то издалека. Словно сидишь в доме, а кто-то веселится далеко в саду. Не сразу приходит осознание, что смеются над ним, а точнее над тем, что находится между его ног. Грязный ботинок надавливает на внутреннюю часть бедра, отодвигая в сторону. Оставляя тёмно-коричневый след на иссиня бледной коже. Попытка сопротивления заканчивается давлением на суставы рук, и он уже не может сдержать вымученного стона. Нестерпимая физическая боль вынуждает его вернуться к реальности. И он видит их: возвышающихся над ним беспощадных фурий. Лица едва различимы – из-за полумрака и душащего кошмара. Паника размывает жестокие черты мучительниц, отчего в действительности становится лишь ещё страшнее. Их голоса кажутся ниже, они искажаются, становясь почти мужскими, роботоподобными. Апогей ужаса заставляет его выгнуться и позвать на помощь, что вызывает лишь очередную волну смеха. Попытка вырваться усиливает боль в руках, доводит её до предела. Один сустав уже явно вывихнут. Он не понимает, что ему делать. Просить прощения? Но он ни в чём перед ними не виноват. Продолжать вопить о помощи? Но это вызовет лишь насмешки, а в худшем случае агрессию. Полное равнодушие и отстранённость также спровоцируют злость и подтолкнут к более изощрённым издевательствам. И он не выбирает, ему остаётся только неподвижно лежать и терпеть, шевеля ледяными губами, подобно больному старику: пока они обривают ему голову, намеренно нелепо, клочками, пока снимают с него одежду и раздвигают шире ноги, как пишут на его чуть пухлом теле оскорбительные надписи и беспощадно щиплют кожу, выворачивая её до кровавых капель. Я могу спросить, зачем вы делаете всё это со мной? Чем я заслужил? Что мне сделать, чтобы вы перестали? Чем я вас так раздражаю? Пожалуйста, прекратите. Мне очень больно. Пожалуйста, хватит. Уже достаточно. Вот сейчас уже правда, перестаньте. Я больше не вынесу. Я сделаю всё что угодно. Он говорит и шепчет бесконечно долго прежде, чем окончательно осознаёт, что его никогда не услышат. Но в какой-то момент, они вдруг обращаются к нему, отдалившись, присев на стулья, решив отдохнуть. Они спрашивают: «Как твоя сестра? Мария? Как она?». Он молчит, нелепо выпучив глаза. На какое-то безумное мгновение ему даже кажется, что они правда интересуются здоровьем его младшей сестры, его единственной родственницы и его единственного близкого человека. Но вскоре ледяной ужас покрывает тело, пронизывает его изнутри и снаружи. Холодным потом и судорогами внизу живота. Они улыбаются, поняв его предсмертный страх. Ничто не способно напугать его сильнее. – Ты становишься всё скучнее и скучнее с каждой минутой. Почти как мёртвый. Весёлый смех. – Давай-ка ты подыграешь нам немного, а? Чтобы нам всем стало не так скучно. А чтобы придать тебе энергии, предлагаю вот что. Она, Главная, поднимается и направляется в его сторону, присаживается на корточки перед его мокрым от пота дрожащим телом:​ – Я наберу Марию по видеозвонку. У неё ведь, у малышки, уже есть телефон? Я видела. Я наберу её и покажу ей славного братца. Она гладит его по влажной, холодной голове. Действительно, как у трупа. – Думаю, ей этого хватит на всю жизнь. Она никогда не сможет забыть увиденного. Никакой психолог не поможет. В конечном итоге, годам к тридцати, ей придётся убить себя. Он сам не смог бы узнать свой голос, включи кто ему запись того, как он говорит, какая судорога, мука и невообразимый ужас звучат в этом хриплом шёпоте:​ – Что мне сделать? Как себя вести? Скажите?  Она поднимается и поворачивается к подругам. Стоя к нему спиной. Не видя её лица, он всё же чувствует её улыбку. Она же ловит взгляды подруг и, словно телепатически, они разделяют единую идею-мысль, ту, которая, очевидно, неоднократно обсуждалась ими ранее.  Пугающе резво, как призрак, она оборачивается и смотрит него сверху-вниз, сияя радостью и вдохновением:​ – Подрочи-ка для нас? Такая радость взглянуть на твёрдый мужской член в деле. Твой, правда, маловат. Но тоже сойдёт. Давай только искренне. Уверена, ты знаешь, что представлять. Мы мешать не будем.

***

Когда Максим узнал её в магазине, первая мысль, промелькнувшая в его голове была: «За что?». Он никогда не был сторонником кармической связи событий, теории неизбежности расплаты за содеянные злодеяния; но в тот момент его настигло отчаяние и растерянность, непонимание, за что же с ним всё складывается настолько ужасно. Они издевались над ним ещё в школе с самых ранних лет. Вопреки предубеждениям, что дети жестоки, одноклассницы травили его с годами лишь больше, их пытки становилась лишь изощрённее. Максим стал для них сосредоточением всего самого ужасного: обида на похотливых сверстников, ревность к приглянувшимся парням, недовольство собственными успехами и перспективами – всё выливалось на Максима, как будто осознание того, что он тоже человек, было навеки растоптано и стёрто ещё на подкорке из их сознания, в самом раннем детстве. И Максим даже привык к подобным издевательствам, синяки, насмешки и пинки уже к средним классам стали для него совершенно обыденными. Подобно дружеским объятиям товарищей. Даже в день выпуска он принимал их пощёчины и плевки в школьном туалете как нечто привычное и вполне ожидаемое. После он ещё долго сидел на прохладном кафеле, весь липкий от слюны с примесью шампанского, сам не замечая собственных слёз и наблюдая гигантскую луну за мутным, треснутым окном. После школы Максим не пошёл в университет и некоторое время обучался на дому, в какой-то момент он начал выходить из дома настолько редко, что ему просто пришлось взять себя в руки. Если бы не сестра, Мария, он бы так и сгнил на пыльном полу крохотной съёмной квартирки, окружённый пакетами из-под доставки еды. Мария убедила его в необходимости найти работу среди людей, чтобы хоть немного пребывать рядом с ними, необязательно активно взаимодействовать и общаться. Максим не стал сопротивляться этому, он осознавал, что необходимо преодолеть себя, хотя, конечно, не верил, что сможет найти друзей и уж тем более партнёра. Не долго думая, он остановил свой выбор на ближайшем круглосуточном магазине возле дома, там Максима сразу устроили и раскладывать товары, и кассиром на пару смен в неделю. Правда, не переставали удивляться его желанию работать у них после пяти лет работы в успешной IT-компании. Помимо Максима, в магазине работало ещё три женщины. Они сразу же невзлюбили его, подобно одноклассницам. С первой же секунды он стал их бесконечно раздражать. Максим прекрасно понимал, что не все женщины такие, он знал Марию, но эти относились к тому самому типу, который всегда был против него. Это тип людей,  которые не выносят слабость, терпимость и мягкость в любом её проявлении. И тогда же он стал замечать Его. Каждый вечер, за редкими исключениями, Он заходил за банкой пива и сигаретами. Иногда с трёхдневной щетиной, иногда Его лицо было идеально гладким. Часто Он избегал визуального контакта, могло даже показаться, что Он смущается; но когда этот визуальный контакт всё же происходил, Максим не знал более прямолинейного, честного, уверенного, сильного взгляда. Мощь этих тёмно-зелёных глаз была так сильна, что словно передавалась тому, на кого они смотрели. И Максим, всегда такой растерянный и стеснительный, тоже не отводил своего взгляда, мягко улыбаясь в ответ. Однажды, Он предложил Максиму выпить вместе, якобы не всерьёз. Но сам так и замер в ожидании положительного ответа. Тогда лицо Максима предательски запылало, а в горле встал непобедимый, неведомый ранее ком. Максим побоялся сказать хоть что-то, потому что не знал, каких причуд ожидать от своего голоса. И тогда Он ушёл, не дождавшись ответа, свернув всё в очередную шутку. А когда Максим обернулся, в ужасе от собственной неопытности и глупости, он увидел её лицо. Преисполненное злобы и жестокой насмешки, оно едва ли не позеленело от этих жутких, низких эмоций. Только в ту секунду он узнал в женщине, с которой работал уже месяц, одну из одноклассниц. Шесть лет после окончания школы так чудовищно исказили эти когда-то миловидные и привлекательные юные черты.

***

– Максим, мы менее терпеливы, чем можем казаться. Пойми, если я наберу твою сестру, и она возьмёт трубку, будет уже поздно. Максим же, в ужасе, не может пошевелить руками, которые, как он думал, были привязаны. Но в действительности конечности просто дико онемели от долгого и беспощадного на них давления. Заметив настоящую злобу в глазах одной из мучительниц, Максим старается поднять одну из рук, совершив движение от плеча, та поднимается вверх, как деревянный маятник, и сразу же нелепо падает обратно. После непродолжительного хихиканья, одна из женщин подходит к нему, и ловким движением ноги откидывает руку, по счастливой случайности, менее травмированную, прямо Максиму на живот. После она сразу же возвращается к подругам, пылко шепча: «Как же омерзительно его касаться всё же, особенно когда он весь такой мокрый…» Тогда он несколько раз сжимает и разжимает кисть, нащупывает свой член, такой холодный. Тогда Максим замечает, что его снимают, на две камеры с телефонов. Им овладевает полнейшее отчаяние. Они наверняка станут распространять это видео, чтобы сейчас ему не наговорили. И оно обязательно дойдёт до сестры.  Он находит мысль о неизбежности суицида спасительной. Тогда он сможет пояснить что-то сестре. Возможно, успеет до распространения кошмарного видео. Он напишет ей огромную, подробную записку-рассказ. И она обязательно прочтёт. Мария обязательно поймёт его.   Максим сам не осознаёт, что уже двигает рукой вверх-вниз, а его сжавшийся орган даже не виден, крепко зажатый в чуть посиневшем кулаке. Он снова смотрит за полосами света на потолке, он снова похож на мертвеца. От покойника Максима отличает лишь немое шевеление губ, которое делает его так похожим на сумасшедшего.  И всё же, сквозь туман забытья, он слышит шёпот, такой необычный по тону. Словно особенно весёлый, встревоженный, даже скрытный. Будто бы они секретничают, прячась от него? И тогда он слышит хлопок двери. Одна из женщин выбегает из подсобки. Затем снова хлопок. Она возвращается. Не одна. Лица женщин размыты, но Его кажется поразительно отчётливым. Черты будто бы даже чуть заострились от этой поразительной чёткости. И кожа слегка светится, как у святого; подчёркивая яркость испепеляющих зелёных глаз.  Он возвышается над ним сильнее женщин. Он намного выше их. Сильнее. Страшнее. Он смотрит на него свысока, и во взгляде Его нет сопереживания или шока от увиденного. – Владик, ну как тебе картина? – одна из женщин приобнимает Его, словно они знакомы много лет. – Смотри, какое представление он нам тут устроил, – подхватывает другая. Максим же только сейчас замечает за собой, что рука его не перестаёт двигаться в бешеном ритме. Смерть. Смерть близко. Смерть его спасёт. И ничто не может быть страшно. Он сжимает свой орган до боли. И без того совершенно вялый, член становится ещё меньше и будто бы уже никогда не сможет затвердеть. Максим позволяет себе смотреть прямо в зелёные глаза, широко открыв свои. Максим не стесняется дрожи своего тела, странных хриплых звуков, которые вырываются из его горла, словно против его воли.  – Дрочи! – зачем-то громко приказывает Главная. – Давай, дрочи, дрочи! – сразу же подхватывают остальные. Они все наперебой начинают выкрикивать это слово, подобно стае обезумевших птиц. Заводя друг друга этим, не замечая и не осознавая, насколько же безумно выглядят их лица, насколько же омерзительно звучат их голоса. Влад двигается в сторону Максима в суете этих возгласов, как солдат в пыли от пушечных выстрелов. Он идёт не спеша, словно в замедленной съёмке. Но взгляд его, как и с первых секунд его появления в подсобке, неотрывно прикован к лицу Максима. И вот Влад уже склоняется над его измученным телом. Влад ставит руку прямо у головы Максима, вторую опускает в районе его бешено вздымающейся груди. Максим не может избежать этого осознания, которое вдруг врывается в его голову, грубо и неуместно, раскинув мысли о смерти и об отвращении к самому себе: осознания, что он никогда не видел, не мог вообразить мужчины, человека, сцены прекраснее. Чем Влад, склонённый над ним, чуть освещённый светом из окна в полумраке пыльной подсобки, когда Его мрачные волосы чуть спадают с грустно чётко-очерченного лица, а глаза всё же сияют небывалой нежностью. Максим не сразу позволил себе признать её. – Слишком быстро, – говорит Влад еле слышно.   Максим смотрит на Него широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот. Он продолжает двигать своей рукой, подобно заведённой кукле. Начав этот постыдный, абсурдный акт, Максим уже не в силах остановиться. Закостеневшая рука словно двигается уже против его воли. И тогда Влад кладёт руку на живот Максима, заводит ладонь под его рубашку, гладит мягкое тело, подобно тому, как хозяин гладит живот больному питомцу. Влад опускает руку ниже, чуть касаясь лобковых волос Максима, Он нежно перебирает их. Гладит особо чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер. И, наконец, накрывает своей ладонью влажную кисть, неподвластную в своём бешеном движении: вверх-вниз, вверх-вниз.  Рука Максима вдруг останавливается. Так же, будто бы против его воли. Максиму вдруг становится больно дышать. Он начинает быстро моргать, словно очнувшись от долгого сна, грудную клетку сводит, и, раскрыв рот ещё шире, на мгновение замерев, Максим начинает громко, несдержанно, бешено рыдать. Он жмурит глаза и захлёбывается слезами, которые затекают ему в уши. Он громко воет, кричит и снова просит, молит о помощи. Руки Максима, неожиданно ожившие, вцепляются в футболку Влада, чуть царапая через ткань кожу. Максим, кажется, и не замечает того, как Влад целует его волосы и гладит плечи и грудь, разминая измученные мышцы. Как Влад вытирает его мокрое от слюней и слёз лицо собственным платком, а затем осторожно касается губами всё ещё чуть влажных щёк. Максим будто бы не чувствует, как Влад нежно трогает его уши и как бережно проводит платком по его векам, с какой любовью перебирает его пальцы; но именно от этих действий Максим вскоре успокаивается. Максим всхлипывает, чуть икая, боясь отвести взгляд от спасительных глаз, одно свечение которых исцеляет его; Максим боится, что стоит ему отвести взор, и кошмар вернётся с новой силой. – Так не пойдёт. Оказывается, всё это время бывшая одноклассница была так близко, сидела на корточках прямо сбоку от них, едва не касаясь их тел своими оголёнными коленями.  – Дрочку ты до конца не довёл, а значит я набираю сестричку, верно? – и она начинает нажимать кнопки телефона, как-то по особенному обозлённая. Максим же резко приподнимается, чуть оттолкнув Влада. Он чувствует прилив сил, и руки его больше не болят, раны не ноют. Но это состояние пробуждения предстаёт новой мукой. Оживший, он больше не в силах спокойно думать о скорой смерти, и ситуация предстаёт совершенно безвыходной. – Что мне сделать? Ну, скажите, что же мне сделать? – Максим даже чуть тянется в сторону мучительницы в надежде получить ответ на неразрешимый вопрос. Та сразу же дёргается в сторону в приступе отвращения:​ – Тебе сказано было. Доведи дело до конца. И они встречаются с Максимом глазами. Словно впервые. Её водянисто-пропито-голубые с его светло-серыми. Как странно Максиму смотреть в её глаза после глаз Влада. Максим понимает, что все ждут от него чего-то. И он медленно вновь опускается на спину. Вновь смотрит в потолок. Теперь он не в силах коснуться своего члена, теперь он не может вновь терзать его, подобно заведённой кукле. Он видит свет камер телефонов. Максим вдруг ощущает тепло ладони Влада внизу своего живота. – Позволь помочь тебе. Они снова привязывают друг друга взглядами, опять воссоединившись, ни один уже не может смотреть куда-либо ещё. Максим не находит в себе сил ответить. Влад выжидает полминуты и вскоре начинает гладить волосы пониже, нежно перебирая их, он вдруг снова проводит рукой вверх, вдоль торса Максима, к его груди, шее и лицу. Касается его черт, мягко гладит его щёку и так же мягко улыбается. Максим снова ощущает предательское жжение в глазах и сердито сжимает губы. Ощущает, как его лицо наливается кровью. Тогда Влад склоняется к нему ещё ближе, так, что их носы почти соприкасаются.  Он шепчет: ​ – Ну что ты, тише. Потерпи ещё немного. Дай мне помочь тебе. И Максим закрывает глаза, всё же позволив одной раскалённой слезе проскользнуть ему в ухо. Он вскоре открывает их, и тогда встречает взгляд Влада теплотой и ответной нежностью. Дрожащей кистью Максим касается его шеи, пальцами проникает в густой мрак волос. Он позволяет себе глубоко вздохнуть этот запах: хвои, дождя, мяты, весеннего солнца.  Влад медленно расстёгивает рубашку Максима, единственное, что осталось на нём из одежды. Он перебирает пуговицу за пуговицей, одной снизу не хватает, как-то оторвалась, а Максим всё не успевал пришить.  Влад начинает целовать грудь Максима, кожа сразу покрывается мурашками, а когда Влад целует рваные ссадины от злобных щипков, он чуть выпускает слюны, осторожно лаская раны языком, пробуя кровь на вкус.  Когда Влад спускается ниже, ближе к лобку, Максим шепчет еле слышно, словно умирая: «Не надо, я умоляю тебя, не надо». Влад сразу возвращается к его лицу и снова осторожно гладит черты Максима, заглядывая в измученные глаза. И в этих глазах, и в страдальческом шёпоте абсолютное отчаяние. ​ – Они снимают, – Максим задыхается:​– Понимаешь, они ведь снимают. Они нас снимают. И тебя… как ты… Неожиданно Влад широко, ослепительно улыбается. Оказывается, у него чуть заострённые клыки, почти как у вампира. А один из передних зубов слегка отколот. Внезапно Максим осознаёт, что бывшая одноклассница наверняка безумно любит Влада.​ – Как страшно, – Влад едва ли не смеётся. – Какой кошмар! – добавляет он и мокро целует Максима в шею. Влад вновь спускается вниз, оставляя множество влажных следов на бледной коже. Он уделяет особое внимание светло-розовым соскам, чуть засасывая их; и Максим ощущает совершенно новый для себя жар где-то в середине живота. Он сразу же жутко стыдится этого жара и такой резкой в себе перемены. Но вдруг ощутив его, Максим уже ничего не может поделать с этим чувством. Он смотрит вниз на Влада, боясь потерять свою с ним связь; но тот постоянно тоже смотрит на него, подняв глаза вверх, не прерывая своих действий.  Влад уже целует бёдра Максима, он не перестаёт гладить его икры, достаёт и до стоп, нежно перебирая пальцы. И вот, в какой-то момент, Максим уже не видит ничего кроме лица Влада, он не ощущает ничего, кроме бешеного солнца в животе и огромного, небывалого наслаждения во всём теле. Максим запрокидывает голову назад и позволяет себе забыть обо всём, разрешает себе не думать о том, где он сейчас находится и что будет потом. Максим позволяет себе громко стонать и зарываться пальцами в тёмные волосы Влада. Пока тот берёт его член в рот, гладит живот, ласкает соски. Пока слюни Влада покрывают все его бёдра, лобок, рёбра, всё его тело. Он даже позволяет Владу взять его пальцы в рот, нежно засасывая их и лаская, чередуя с членом. Максим позволяет Владу запрокинуть свои ноги и целовать, массировать языком там, где он сам иногда ласкал себя, проникая пальцами, в черноте ночи; одновременно ненавидя себя, стыдясь, желая себе смерти. Максим разрешает Владу подняться над собой, снять футболку. Максим помогает Владу сделать это, восхищаясь его телом, млея от усилившегося запаха дождя и мятной свежести. Он сам трогает затвердевший член Влада, сам расстегивает его джинсы, сам соединяет его член со своим. А искренний стон Влада, который тот издаёт прямо в его шею, вызывает дрожь в ногах Максима. Он вдруг снова вцепляется в плечи Влада, как бы испуганно:​ – Пожалуйста, пожалуйста… Максим всё шепчет эту мольбу, хотя сам не знает, о чём именно просит. И тогда Влад вдавливается в его тело, чуть жестоко, сильнее и крепче соединяя их члены, он ускоряет движение рукой, и вскоре их животы, так плотно прижатые друг к другу, напрягаются особенно сильно. Одновременно. А после этого, не проходит и мгновения, Влад чуть поднимается над Максимом, снова улыбаясь, но по-особенному мягко, словно ничего и не было, будто бы они просто флиртуют в магазине у кассы. Влад целует Максима впервые.  Для Максима это самый первый поцелуй. Руки его останавливаются на шее Влада, пальцы скрещены. Он улыбается ему в губы, осторожно поглаживая тёплую кожу.​ Максим медленно закрывает глаза. Будь что будет.