Outcasts

MIST — Ateez

Один и тот же сон. Его бьют, терзают, заставляют быть идеальным, запрещают чувствовать, запирают в огромной комнате, что кажется золотой клеткой. В комнату, сделанную из блеска, золота, шёлка и мрамора, через окно сочится свет тёплого солнца, мгновенно озаряет комнату и быстро доползает до мальчика, который сидел в углу, свернувшись, обнимая свои колени и тихо плача. Луч ласково касается его макушки, и он поднимает свои красные, заплаканные глаза. На подоконнике сидит птичка, которая с интересом наблюдает за малышом. Он поднимается аккуратно и тихо, чтобы не спугнуть маленькое существо. Птичка чирикает, как будто приветствуя, когда малыш подходит достаточно близко. Он поднимает ручку, чтобы погладить гостя — неожиданного, но приятного. Птичка снова чирикает и улетает, так и не позволив себя погладить. Хёнджин ей завидует.

***

Он просыпается в холодном поту. Часто дышит, а сердце отдаёт чечётку в горле. Оглядывается. Та же комната, только теперь он Хёнджин-студент. "Это сон? Или реальность?" — думает он, но всё же встаёт, чтоб хоть что-нибудь проверить. Подходит к двери и прислушивается. Тихо. Теперь он старается не дышать, чтоб хоть что-нибудь услышать, но за дверью тишина. Он её отпирает и на цыпачках идёт по коридору, сливаюсь со светлой стеной, спускается по лестнице и выходит в гостиную, где сидят отец и мать. Они сидят за столом и завтракают. Как будто это должно было происходить по всем законам мира. — Ты всё ещё в пижаме? — строго спросила мать, Хёнджин быстро убежал наверх, ничего не ответив и не сказав. Он знал, что ему это аукнется, будь то сон или явь, ведь он проигнорировал мать. Она сейчас зайдёт, будет его "перевоспитывать", а он не знает, что делать. Он влетает в отдельную ванную в своей комнате и запирается там. Парень судорожно и отчаяно ищет хоть что-то, что может ему помочь и взгляд цепляется за лезвие. Хёнджин выравнивает дыхание и успокаивается. Он слышит как скрипит ступенька. Это она, мать, которая сейчас сюда зайдёт. Она идёт неспеша, зная, что её сын никуда не денется. Он стоит в ванной. Плитка холодная, белая, почти светящаяся. На раковине — бритва. Обычная, одноразовая, какая всегда лежала в ящике под раковиной. Он берёт её в руку — и она ложится в ладонь, как будто так и должно быть. Садится на край ванны. Смотрит на запястье. Там уже есть линии — вены, которые так долго несли кровь к сердцу, которое не хотело биться. Ему не страшно. Страшно было там, в комнате с золотыми обоями и за её пределами. Здесь — только тишина и право решать. Он проводит лезвием. Не режет — просто касается кожи, будто спрашивает разрешения. И кожа отвечает — тонкой, красной нитью, которая начинает расти, ветвиться, превращаться в рисунок. Он смотрит, как красное течёт по белому, и это красиво. Как вишнёвый сад весной. Как закат над парком. Как что-то, что наконец-то выходит наружу. Но боли нет. Совсем. И это пугает больше всего. Шагов не слышно. Совсем. Он робко выходит из ванны, а после из своей комнаты — никого нет. Ни отца, читающего газету за столом, ни матери, которая хотела подняться к нему в комнату и проучить, ни горничной, протирающей пыль. За спиной кто-то чирикает — он оборачивается. Подходит к окну, где сидела птичка, но быстро улетает. "Можно в следующей жизни я стану ветром? ",— кидает взгляд ниже подоконника и замечает горшки с цветами, которых не было. Никогда, — "Это точно сон", — констатирует Хван,— "Тогда почему такой яркий и длинный? Может я умер?"— ответов не было. Несуществующие цветы, стоящие внизу, опыляли бабочки. Их было много: белых, синих, оранжевых, жёлтых, но только одна отлетела от всей этой разноцветной кучки — летела наверх — к Хёнджину. Она была ярче всех остальных — отражала свет солнца. Подлетев к его уху, она шепчет: "Не сейчас. Не бойся темноты. Та звезда, что ты примешь за последнюю", — мир начал темнеть, а слова бабочки становиться тише, но сквозь эту темноту можно всё же различить: "на самом деле отражает свет солнца, которое взойдёт..." Темно. Писк аппарата. Он неосознанно морщится от того, что слухом пытается зацепится за слова. Тишина. Он её не слышит, зато слышит тот самый писк аппарата. Он медленно открывает глаза. Первое, что он понимает — он не мёртв. Ужасное ощущение жизни кольнуло в сердце, а потом видит человека, сидящего рядом со своей койкой. Когда он встретился с ним с глазами в голове очень громко, подобно колоколу, раздалось: Именно для тебя! Страх. Непонимание. Сидящий парень засуетился, что-то обеспокоенно говорил, а после спросил: — Я могу уйти, хочешь? — судорожно хватаясь за возможность побыть одному, Хван пользуется её, парень уходит, после его панических кивков. Тихо. Уважая его решение. "Разве... Разве люди бывают такими?" Хёнджин долго сидит, обдумывая всё. Ночь тихо сменяет вечер. В полной темноте он вспоминает облегчённую улыбку парня. Слова в голове, когда встретился с ним глазами. Он заметил как темнело в палате с приходом ночи и как светлело с приходом дня. В палату вошли без предупреждения, но Хван даже не повернул голову на источник звука, а судя по голосу, это был мужчина лет сорока. Хотя, что Хёнджин вообще смыслит в жизни и её детях? — Вы очнулись! Хорошие новости, — радовался врач "Для кого хорошо-то?" — саркастично бросил он в мыслях, а врач продолжил: — На что-нибудь жалуетесь? Боль в горле? Кашель? Если да, то какой? "Почему я жив? Кто меня спас? Кому я помешал? Или кому я понадобился?"— его как будто осенило, — "Точно.... Может от меня кто-то что-то хочет?" — но на вопросы врача он тихим голосом с хрипоцой ответил: — Кашель. Сухой, — и в подтверждении своих слов приложил ладонь к горлу, как будто думал, что это смягчит боль. — Практическая потеря голоса. И такое бывает, — он что-то пишет в медицинскую карту, после продолжает, — Температура? — он вытаскивает из нагрудного кармана халата градусник и отдал её пациенту. Тот без выбора засунул его под подмышку, а через время забрал, — Тридцать девять и три... Ну, она быстро спадёт, если будете пить тёплое и лекарства, которые вам принесёт парень. Он уже тут был. Кстати, я бы хотел узнать ваше имя Хёнджин молчит. Боится что-то произносить, но после понимает, что ему нечего терять, кроме того самого имени — Хван Хёнджин — Занимательно, — как будто что-то зная, констатировал мужчина, — Хорошо, отдыхайте, — и вышел, оставляя ничего. Ничего не принёс, не забрал, не оставил. Просто зашёл и вышёл. "Парень? Уже был здесь... Тот самый? Что... Что ему надо? Что ему надо от меня? Ну что я сделал не так? Это наказание за то, что я такой? За что?" — Хёнджин отворачивается к окну, укутываясь в сомнительное одеяло. Перестал дрожать от злости, непонимания и страха. Зато на замену дрожи пришли слёзы. Тихие, от бессилия. Порой кашель разрывал горло и от этой боли хотелось реветь, но он заставляет себя прекратить лить слёзы. Теперь он пусто смотрит на точку в окне. Под ним лают собаки, кричат и смеются дети и его это начинает изрядно бесить. Потому, что у всех всё хорошо, а у него — нет. Когда глаза снова начали щипать от слёзы, захотелось очень сильно спать. Он отдался желанию: прикрыл глаза и упал в темноту.

***

Профессор медленно расхаживал у доски, иногда поглядывая в конспект, но в основном — куда-то сквозь аудиторию: — Платон утверждал, что душа до рождения созерцает мир идей, а после, оказавшись в теле, забывает его. Всякое познание — это припоминание. Мы не узнаём новое — мы вспоминаем то, что видели когда-то, но забыли. Вопрос: что же заставляет нас помнить? Боль? Любовь? Страх потери? Он сделал паузу, ожидая ответа. — Или, возможно, — продолжил, — присутствие того, кто когда-то был частью этого идеального мира? Минхо смотрел на доску, но не видел ни формул, ни схем. Он видел белые, сальные волосы и чёрные отросшие корни на больничной подушке. Слышал хриплый голос, который спросил: «Ты кто?» И почему-то думал: а если это и есть «припоминание»? Если он уже знал этого человека? До парка, до снега, до всего? — Минхо? — голос профессора вернул его в аудиторию. — Да? — О чём я сейчас говорил? — О памяти, — ответил он, и это было почти правдой. Профессор прищурился, но ничего не сказал. А Минхо уже снова был там — в палате, где тишина была громче любого голоса. Рядом сидящие парни ничего не заметили, а только тихо шептались о каком-то фильме и шикарной роли талантливой актрисы. После окончания лекции, Минхо без предупреждений направился в зал для практик, хотя у него по расписанию были ещё пары. Он пообещал друзьям сходить в столовую, но как будто забыл всё, что обещал и ушёл в его личный рай. Он зашёл в помещение, злобно закрываядверь, бросил сумку в угол, а сам встал перед зеркалом и начал вспоминать движения его парного танца вместе с групповым. В зале никого не было, что очень облегчело его работу над эмоциями. Он Сам не понял, почему злость охватила его тело и разум, но чтобы его друзья не пострадали он убежал. Через считанные минуты они всё же прибежали. Феликс тут же к Минхо, обнимая за плечи, а Чанбин остановился чуть позади. — Минхо, что случилось? — Я не знаю. Простите — Почему ты извиняешься за то, в чём нет твоей вины? — он его обнял, как обнимала мама, когда он был совсем ребёнком: положил его голову на своё плечо и ласково поглаживал по макушке. Чанбин же всё так же стоял и не знал, что сказать или сделать — Спасибо ребята, что всегда рядом со мной — Пойдём в столовую? — как ни странно задал этот вопрос Феликс. — Простите, но я пожалуй пойду домой. И на занятия не пойду — Ладно, иди отдохни, а мы тебя прикроем — Тогда поспешите, а то скоро звонок, — парни помахали на прощание и вышли, а Ли побежал вон из зала, схватив сумку, куртку из гардероба и выбежал из университета, надевая куртку на ходу. По дороге в больницу, в которую он, естественно, должен был зайти, ведь теперь это его рутинная привычка, как почистить зубы утром, он забежал в аптеку и купил лекарства по рецепту от доктора.

***

То самое чувство, когда всё тело проснулось, но глаза закрыты. Нет, не сонный паралич, но Хван слышит сквозь сон, что-то шуршит. Что-то, что напоминает пакет. Хван теперь не боится. Он просто поворачивается на спину, разглядывая парня, который разбирает пакет. Парень увидел его движение, поэтому на секунду остановился, а после спросил, продолжая своё дело: — Я тебя разбудил? Извини, я правда старался быть тише "Кто ты? Что тебе надо? Зачем ты меня спас?"— так много вопросов он хотел озвучить, но они застряли где-то в горле, которое напомнило о себе сухим и больным кашлем. Тот парень снова поморщился. Скорее всего ему противно. Думал Хван так, но ни он, ни парень не задали вопрос, чтоб дать понять, что это не так. — Я принёс всё, что мне сказал принести док. От себя я добавил только блокнот, вдруг захочешь записать все мысли в нём — Кто ты? Что тебе от меня надо? — хриплым, осипшим голосом Хван всё же задал ему вопросы. — Я Ли Минхо. Студент. Мне девятнадцать лет. Подрабатываю в библиотеке, там же иногда беру книги. И мне... ничего от тебя не надо. Только ответ на вопрос, которого ты тоже не знаешь. Я не знаю, что мной двигало в тот день, но прости, что так поступил, возможно, это и в правду не моё дело, — парень замолк, а нарастающая злость в Хёнджине вдруг отступила. Стало стыдно за то, что он так накинулся. — Не извиняйся. Ты уже так поступил, какой смысл? — после этих слов последовал снова кашель Парень долго стоял и смотрел на лежачего на койке такого же парня и единственное, что он сказал перед уходом: — Что ж ты, звёздочка, решила погаснуть раньше времени? — и вышел из палаты, оставляя горький смысл жизни.