Об адреналине, скорости и провалах

      Бывает множество моментов, когда кажется, что мир замедляется.       Домашняя трасса — самый волнительный момент в карьере любого гонщика. Вся страна сплочается, чтобы выразить дань уважения тебе и тому пути, который ты прошёл. Это даёт невероятный буст мотивации и желания блистать на потеху болельщикам, чью поддержку ты никогда в жизни не ощущал настолько сильно.       Мир замедляется, когда ты позднее тормозишь, ведь выскочившая прямо перед тобой на проезжую часть бабулька посчитала, что сейчас самое время переходить дорогу.       При входе в паддок Габи встречают пассисты, отплясывающие самбо под бой барабанов, и в душе так и селится счастье от пребывания дома. Несмотря на то, что большую часть жизни, как и подготовки к Формуле-1, он проводил в Европе, домашние улочки Бразилии ощущаются совершенно иначе. В них больше душевности, что ли? Люди кажутся намного приветливее к тебе, солнце светит ярче, чем на северных европейских широтах, и атмосфера в целом ощущается по-родному уютной, даже будучи в другой части страны.       Стоящая вокруг него огромная толпа протягивает кепки с пятым номером и радостно кричит при виде Габи. То, с каким восхищением в глазах они протягивают для автографа первые попавшиеся под руку вещи, заставляет Габи впервые в жизни почувствовать себя по-настоящему особенным.       Нико говорит, что так происходит всегда. На домашней трассе открывается второе дыхание, и ты ощущаешь уверенность в том, что готов на свершения, на которые никогда раньше не отваживался в своей карьере. По телу проносится необычайная лёгкость, будто с плеч падает огромный камень, а все пережитые тобой жизненные эпизоды кажутся лишь подготовкой к этому моменту.       Время не имеет значения, когда ты проходишь мимо счастливых болельщиков, так отчаянно желающих прикоснуться к тебе, словно к недостижимому идолу.       Перед спринтерской квалификацией Нико, напитавшись окружающей его атмосферой, начинает поднимать мотивацию Габи всеми возможными способами, из-за чего душа поёт. На глазах стоящей у барьеров толпы он хватает его за руку и поднимает в жесте победителя, после чего сразу же раздаются захватывающие душу счастливые крики.       Когда Габи садится в болид, трибуны скандируют каждый раз, как он минует их. Неважно: проезжает он прогревочный круг или гоночный, совершает небольшую проходку по паддоку или заканчивает квалификационную сессию, еле залетев в Q2 и оставшись на четырнадцатом месте. Они поддерживают его просто за факт существования.       Ты хочешь поставить время на паузу, слыша про аварию своего напарника.       Типичный балетный пируэт Интерлагоса также не обходит стороной заезд Габи. К счастью, он в нём не участвует, а лишь наблюдает его на экранах в боксах после вывешенного красного флага. Это выглядит плохо, да и заканчивается не лучшим образом для двух гонщиков из трёх. Однако Габи просто рад, что Нико смог добраться до пит-лейна, в отличие от остановившихся на трассе Оскара и Франко.       Он кусает губы, проходя мимо чужих гаражей и слушая наставления своего инженера о том, в каких поворотах на этот раз ему стоит быть аккуратнее. Учитывая ситуацию, в которую попал Нико, потеряв восемь позиций, ему нельзя было облажаться. Команда и так делала всё, чтобы заработать очки. И пусть в спринте, где в первых рядах неизменно боролись Мерседес с Макларен вместе с маячившим на периферии Максом, а очки было достать труднее, это было сродни невозможному, но он должен был постараться.       Выложиться на полную было базовым минимумом, который он обязан был предоставить. В первую очередь, для тех, кто в него верил: семья, болельщики, команда и его инженер. И только во вторую — для себя.       Поэтому он проводит серию обгонов, обгоняя Алекса, и в моменте даже занимает его десятое место, стартовав четырнадцатым. Адреналин бушует в крови, однако каждый раз, как это происходит, Габи забывает успокаивать себя. Такие моменты снижают его возможность здраво оценивать ситуацию, заставляя идти на поводу эмоций и рисков.       Ты не чувствуешь течения времени, когда ощущаешь потерю контроля над машиной от избыточной поворачиваемости в узком скоростном коридоре на трассе.       Габи пытается выйти на внутреннюю траекторию, чтобы на первом повороте после прямой совершить обгон, однако небольшой поворот руля оказывается слишком сильным.       Дело идёт на миллисекунды, когда он выворачивает переднюю ось максимально вправо, однако это блокирует его шины и не даёт избежать дальнейшего столкновения со стеной.       Тело становится безвольным заложником ситуации, а Габи — пассажиром машины, которой должен был управлять.       Он не знает, что делать. Никто, к большому то ли сожалению, то ли счастью, не учил его тому, что он должен ощущать, влетая в стену. Его охватывает паника, он крепче сжимает руль в своих ладонях в максимально отклонённом положении. Болид скользит по трассе, со всей силы на скорости более трёхсот тридцати километров в час врезаясь в ограждение.       Резкий, дикой мощности толчок со спины даёт понять, что этим дело не обойдётся. Габи поднимает руки, потому что знает, к чему может привести пришедший на запястья удар. Его закручивает, и последнее, о чем он думает, прежде чем его встречает противоположная стена — вероятное разочарование болельщиков в нём.       Шины скрипят по асфальту, мир крутится вокруг него, и остаётся лишь надеяться, что скоро это закончится. Очередной толчок выбивает руль, и болид останавливается, когда все четыре шины отлетают, а от задней части не остаётся практически ничего. Габи ловит руль, вставляя его в крепление и наблюдая, как скачет вниз по склону шина. В какой-то мере это выглядит забавно, и он даже ловит смешок до того, пока не осознаёт, что произошло.       Голова кружится. И спина саднит от сильного удара.       — Я в порядке, — передаёт он по радио и на несколько секунд закрывает глаза. Ему хочется рыдать. От разочарования, от накрывшей его паники и от первой масштабной аварии.       Сначала он не понимает, где находится. Осознание серьёзности его положения появляется лишь к моменту, как дым начинает стелиться по трассе, а позади слышатся торопливые шаги маршалов.       Его руки трясутся, когда он помогает отстёгивать ремни и пытается самостоятельно вылезти из кокпита. Получается это сделать только с поддержкой со стороны.       Делов он, конечно, натворил знатных. По всей зоне за первым поворотом раскиданы карбоновые ошмётки от того, что называлось болидом ещё несколько мгновений назад. Выглядит он не лучше своего обладателя. Габи чувствует себя таким же разбитым как морально, так и физически.       Маршалы интересуются, почти хватая его под руки, не нужна ли ему помощь, на что тот отмахивается с дежурными словами «всё хорошо».       Он не понимает, сколько проходит времени до момента, пока его сажают в красный Mercedes-AMG GT с указанием отвезти его в медцентр.       Бернд Майландер также интересуется его состоянием. Но что в ситуации, когда твой сломанный болид валяется на обочине, а ты облажался на трассе родной страны, можно сказать? Он не в порядке. У него не всё хорошо. Он кусает щёку изнутри, сжимает руки, ощущая, как на его плечи вновь ложится неподъёмный груз ответственности и ожиданий окружающих.       Ему не хочется думать о том, что было бы, если. Если бы он не квалифицировался так плохо? Если бы он не решил идти на поводу эмоций? Если бы он тренировался усерднее?       Или если бы он не занимал место Энцо, позволяя тому гоняться?       Габи жалеет, что показал пятое место в первой практике, заставив домашних болельщиков поверить в его силы.       Он всегда был самозванцем, занимавшим место своего брата. Это он должен был находиться в чужой тени, но никак не наоборот. Точно не после того, как настолько сильно накосячил.       Путь до медицинского центра проходит в тишине, прерываемой указаниями сидящего рядом с Берндом штурмана. На этот спринт их работа завершена: гонщики уже заканчивают пересекать линию финиша, и раскиданные обломки его машины, так схожие с его чувствами сейчас, никому не мешают. Это радует.       Пусть так продолжится и дальше.       На осмотре он жалуется, что его голова немного кружится, но он списывает это на эмоциональное перенапряжение, кусая губу, лишь бы не плакать. Ему меряют давление, осматривают на предмет ушибов и удовлетворительно кивают, когда не обнаруживают ничего серьёзного. Пара синяков на спине, конечно, останется, но не более.       — Если почувствуете себя плохо, не стоит геройствовать. Обратитесь в поликлинику, — отходя от него, говорит доктор и вписывает в отчёт данные о пациенте, — иначе в квалификации может произойти всё, что угодно.       Габи на это лишь кивает, отчего голова начинает кружиться сильнее. Ему хочется рыдать от безысходности и своей беспомощности, но он держится изо всех сил, ожидая заключения.       Какой же он никчёмный.       На него смотрела вся Бразилия. Та самая, родная Бразилия, где ему улыбался каждый прохожий, который с присущим типичному бразильцу оптимизмом смотрел вперёд, пророча ещё зелёному, как горошек, Габи хорошую карьеру.       И в одном повороте из-за своей же глупости он, как в это верил сам, разбил чужие надежды и веру.       Он выходит в коридор после того, как ему отдают справку, подтверждающую его удовлетворительное состояние, и сразу же падает на стоящую напротив кабинета скамью.       Ему нужно время отдышаться и успокоиться, прежде чем вернуться в паддок и увидеть расстроенные лица инженеров, механиков и, как бы не хотелось сейчас о нём думать, Нико.       В отличие от него, Нико хорошо справился с тем, чтобы максимально избежать столкновения, ему даже удалось доехать до питлейна. А Габи при всём своём желании в таком состоянии бы туда не доковылял. Нико вообще всегда был лучше него.       На это сказывался возраст и опыт. Всё-таки Нико уже взял свой первый поул в тот момент, когда Габи даже не знал, как крутить руль, однако от этого разочарование меньше не становилось.       Сейчас попасть в руки прессе на выходе из медцентра является последним, о чём он мечтает. По этой причине он до сих пор сидит здесь, сложив руки в замок на своём лбу и упираясь локтями в колени, не желая поднимать головы, когда мимо него проходят люди.       Габи глубоко вздыхает и чувствует, как резко начинает накапливаться влага под его веками. Руки трясутся, как тогда, в кокпите, только теперь ему никто и ничто не мешает расплакаться.       Он кусает губу, стараясь не всхлипнуть, когда слышит отдающиеся эхом по коридору шаги, однако выходит это у него из рук вон плохо.       — Габи? — знакомый голос разрезает стерильную тишину внутри белых стен госпиталя трассы. Нико — последний, кого он хочет сейчас видеть. — Ты как? — он ускоряет шаг, чуть ли не мгновенно подлетая к напарнику.       Поднять на него взгляд ощущается до невозможности тяжело. Габи хочет заткнуть свои уши, лишь бы не слышать чужие слова утешения. Он слишком сильно в себе разочарован и верит, что остальные разочарованы тоже.       — Эй, Габриэла, — он присаживается перед ним на корточки, заглядывает в прикрытые руками глаза. Те, полностью залитые слезами, стеклянным взглядом смотрят на него в ответ, а по щекам бегут скудные дорожки слёз. — Ну ты чего, — жалобно тянет он букву «о» и, встав, заключает Габриэля в объятья.       Чужая кучерявая макушка упирается ему в живот, поэтому противостоять тому, чтобы запустить в неё ладонь, он просто не может. Нико мягко пропускает запутанные локоны сквозь свои пальцы, массируя кожу головы, и чувствует, как начинает подрагивать тело в его руках. Холодные и трясущиеся руки Габи обхватывают чужие ноги в попытке хоть как-то заземлиться.       Это было так страшно. Твою мать, так сильно страшно.       — Я понимаю, родной, я всё понимаю, — когда руки Габриэля поднимаются выше и обхватывают талию Нико, чтобы прижаться сильнее к чужому подтянутому животу, он аккуратно приглаживает взъерошенные им же волосы.       — Нико, я… — Габи громко шмыгает, и его слова вибрацией распространяются по всему телу Нико, — я так испугался.       — Знаю, — отвечает он лаконично, и его голос сквозит приятным теплом.       Габи хочет закрыться от всего мира здесь, в объятьях Нико. Потому что только здесь ему уютно. Только здесь его понимают.       — Я даже не понял, что произошло, а… а потом, — он глотает воздух, мешая его со словами, потому что найти правильные из них сейчас кажется слишком сложной задачей. — Потом стало так чертовски страшно.       Нико мурлычет тихое «всё хорошо», словно мантру. Габи злится, потому что знает, что ничего не может быть хорошего в том, что он сломал болид, который верой и правдой должен служить ему на квалификации уже через четыре часа.       Он только лишь тратит деньги своей команды.       — Я не хочу, — он сглатывает скопившуюся во рту слюну, чувствуя, как от плача начинает трястись нижняя губа.       — Чего именно? — Нико аккуратно отлепляет руки Габи от себя и вновь опускается на корточки перед ним, чтобы поймать испуганный и полный печали взгляд.       — Выходить к ним, — он абстрактно вертит руками, но смотреть в чужие обеспокоенные глаза в себе силы не находит. — К команде. И к… прессе.       — Чувствовать страх — нормально. Просто знай, что никто тебя за это не осуждает. Всё будет в порядке, ладно?       — Ничего не в порядке! — повышает тон Габи, прикрывая лицо руками и чувствуя, как усиленно по лицу начинают течь слёзы. — Такая возможность бывает раз в год, а я отнёсся к ней так, будто она ничего для меня не стоит!       — Ну хватит, Габи, — Нико отнимает чужие руки от лица, заменяя их своими. Он аккуратно накрывает его щёки тёплыми ладонями, чувствует ещё не подсохшие дорожки слёз и побуждает Габриэля поднять на него глаза. — Ты большой молодец.       Тот лишь вертит головой в отрицании.       — Никто в тебе не разочарован.       На эти слова Нико получает ту же самую реакцию.       — Я тебе не вру, — смотрит он упрямо, и во взгляде его сквозит прочная уверенность в своих словах.       — Я облажался на глазах всей страны, Нико, как думаешь, могу ли я восстановить свою репутацию после этого?! — моргая, он пускает очередную партию слёз свободно течь по щекам, однако Нико смахивает их большими пальцами. Он нежно вытирает лицо Габи и вкладывает в это действие всё тепло, которое только может наскрести внутри себя.       — Ты уже её восстановил, — парирует Нико и наклоняет чужую голову вниз, запечатлевая короткий поцелуй на макушке.       Габи всхлипывает громче, чем до этого, и наконец-то даёт полную волю слезам.       — Ты всё сделал, как надо, — ладони Нико плавно переходят на шею и позволяют Габи, преисполненного желанием, теперь самостоятельно взглянуть в лицо напротив. — Главное, что здоров.       Трясущаяся и неуверенная улыбка вырывается из Габи, когда в чужих глазах появляется родной утешительный блеск.       — Все тебя любят даже больше, после того, что ты пережил, — уверенно глядит Нико в чужую зарёванную физиономию и не может отказать себе в том, чтобы быстрым прикосновением губ запечатлеть на чужом лбу короткий поцелуй. — А я — тем более.       Габриэлю приходится зажать рот рукой, чтобы не заскулить от переполняющих его нежности, уюта и тепла, разливающихся по телу.       — Ты теперь не меньше, чем герой для нас всех, — шепчет он в чужой лоб, ещё раз аккуратно целуя парня.       На периферии сознания маячит мысль, что он погиб ещё при аварии, и это — рай. Либо они все умерли в 2012, и это ад.       Пытаться успокоиться ощущается самой бесполезной вещью, которую он когда-либо хотел сделать. После этой глупой попытки обгона.       — 57G, Габи, — вдруг трясётся чужой голос, — ты самый сильный, кого я видел, — и, видимо, чтобы не сказать ещё чего-то более глупого, вновь прижимается, но уже к виску напротив. И с каждым новым нежным поцелуем, оставленным на его лице, Габи забывает о том, что недавно произошло.       Тепло чужих губ распространяется до влажной щеки и пропадает, когда Нико отстраняется, чтобы взглянуть в чужие глаза.       — Я волновался, — признаётся он прежде чем, не думая ни секунды, запечатлевает аккуратный чмок в уголке губ. — Но главное, что ты в безопасности.       В этот раз Габи сам подаётся вперёд, накрывая чужие губы своими. До сих пор хлещущий в крови адреналин в который раз заставляет его совершать глупые ошибки, движимые ничем, кроме эмоций.       Каждое его действие наполнено страхом и горечью сегодняшнего спринта, тогда как Нико — уверенностью и нежностью, с которыми протирают хрустальную вазу, лишь бы ненароком не разбить.       Габи не волнуется о том, успеют ли отремонтировать его машину до того, как начнётся квалификация к гран-при; не волнуется о том, что скажут люди снаружи. Пока Нико держал его в своих руках, а на губах лёгким покалыванием отзывалось чужое горячее прикосновение, он не думал ни о чём, кроме уюта этого момента.       Всё, что им нужно было для того, чтобы перейти грань — чёртова авария, где он чудом не разбился.