Интеракция

Они просто решили прогуляться на рынок в один из немногих Пашиных выходных, когда его, разнообразия ради, даже не выдернули с самого утра на работу на какой-нибудь очередной очень важный убой. Хотя питерское небо и хмурилось, обещая дождь всем оптимистам, рискнувшим выйти на улицу без зонта, тем не менее, погода баловала относительным теплом и вполне располагала к романтичным променадам, позволяя с некоторой натяжкой даже назвать это свиданием, на которое постоянно не хватало времени. — Паш, смотри, какая красота, — Таня остановилась возле одного из прилавков, зацепившись взглядом за идеально ровную пирамидку из блестящих красными боками яблок. — Давай купим? — Тань, ну восемьсот рублей за килограмм! — возмутился Паша. — За такие деньги я готов сам их тебе отполировать, даже с пастой ГОИ, если захочешь. Таня рассмеялась. — Не хочу, у тебя другая работа, и она важнее полированных яблок. Но что еще важнее — в ней ты определенно понимаешь больше, чем в полировке. — Пойдем еще посмотрим, а то они так блестят, будто пластиковые. Или отравленные, как в сказке про Белоснежку, — фыркнул Паша, — потому что не могут нормальные яблоки так выглядеть и столько стоить в разгар сезона. Он успел отойти к следующему прилавку, и Таня собиралась последовать за мужем, когда ее внезапно схватили за руку, не давая ступить и шагу. Конечно, она могла бы отбиться, но отбиваться от пожилой цыганки посреди рынка было даже как-то несолидно, пока она не пыталась воровать, а это Таня бы точно заметила. Впрочем, цыганка все равно была какой-то подозрительной: не попыталась предложить погадать, только смотрела большими испуганными глазами, то и дело срываясь взглядом куда-то за Танино плечо, будто видела кого-то, кто стоял прямо за ней. Сложно было понять, действительно она сумасшедшая или просто талантливо прикидывается, но пока Таня решала, цыганка сглотнула и чуть наклонилась вперед, с жаром начиная бормотать: — Девочка, бежать тебе надо от него, пока не поздно! Проклятие на нем, смерть рядом ходит! Не будет с ним рядом ни одной живой женщины… Магию момента разрушил подошедший Паша, обняв Таню за талию и свободной рукой вытаскивая из кармана удостоверение, чтобы продемонстрировать цыганке: — Майор Семёнов. Ручку не позолотим, так что иди-ка отсюда, пока не арестовал для профилактики. Цыганка отшатнулась от него, как от чумного, отпуская Танину руку, но прежде, чем уйти, все равно бросила через плечо: — С огнем играешь. Все три погибли, ты четвертая будешь. Не твой он, Таня, верни его судьбе, пока не поздно. Цыганка ловко скрылась в толпе, буквально растворилась, мелькнув цветастым платком, а Паша застыл. Четвертая. Вера, Нина, Юля, и вот теперь Таня. У Паши внутри все застыло. Откуда эта шарлатанка узнала?.. — Ты зачем ей свое имя сказала? — Не говорила я ей ничего, — Таня ойкнула, когда Паша слишком сильно сжал ее руку в своей, вряд ли это заметив, — отпусти, Паш, больно. — Да, прости, я случайно, — Паша будто очнулся, ослабляя хватку, но не отпуская жену, будто цыганка могла снова появиться из воздуха и увести ее за собой. — Она просто случайно угадала. Или, может, слышала, как ты ко мне обращался, — Таня на мрачное предсказание вообще не отреагировала, как и любой здравомыслящий взрослый человек. — И вообще, чего ты так разнервничался? Я же у тебя вторая жена, ты же от меня ничего не скрываешь? Паша через силу ухмыльнулся. — Паспорт показать, гражданин жена? — Толку-то, — фыркнула Таня, — повезло тебе Семёнов, что я тебе и так верю, — она поцеловала мужа в щеку и взяла за руку. — Идем, купим обычных яблок за полторы сотни. Я, кажется, видела симпатичные на входе. *** Мелкое происшествие почти забывается, покрываясь слоем новых, более свежих воспоминаний и насущных дел. Но, когда через некоторое время Таня оказывается на грани смерти, а врачи устают разводить руками, не давая никаких гарантий того, что она выйдет из комы, Паша не может не думать. Он сидит у Таниной постели, смотрит на бледное, до предела похудевшее лицо, и старается изо всех сил не думать о словах старой шарлатанки с рынка, но они вертятся в голове, будто кто-то их там выжег. «Не будет с ним рядом ни одной живой женщины. Все три погибли, ты четвертая будешь». Конечно, Паша не верит во всякие предсказания, гороскопы и прочие страшилки, потому что за много лет в полиции он давно понял, что подобная мистика либо просто глупые суеверия, либо попытка скрыть следы преступления и запутать следствие. И в гибели Пашиных женщин нет никакой тайны: Веру убили просто потому, что она была свидетелем преступления, Нина стала жертвой поехавшего озлобленного Игоря Захарова, а Юля и вовсе погибла из-за связи с Фомой. Ни одна из женщин, с которыми Паша был близок, не погибла полностью по его вине или — боже упаси — от его рук. Но опасная работа накладывает свой отпечаток, и как бы Паша ни пытался, у него не получается изолироваться от окружающего мира, не выходит сделать так, чтобы в случае чего никто из близких не попал под удар. Вероятно, стоило сделать выводы уже давно и не подпускать к себе никого на пушечный выстрел, но остаться наедине с собой в полной тишине — это худшее, что Паша может представить. Да, разумеется, он любит свою работу — или зависит от ее наличия в своей жизни, не суть — но убрать людей, с которыми он делает эту работу — и что останется? Как бы Паша ни издевался над психологом, заявляя, что его лучший друг — пистолет, он сам прекрасно понимает, что друзья у него есть, они ему нужны и он должен быть благодарен за их существование. Потому что нельзя жить в вакууме, где не будет никого, кроме преступников, которых он ловит. Таня хорошая. Паша, вероятно, никогда бы не женился на ней, если бы она сама волевым решением не вышла за него в тот момент, когда деться Паше было особенно некуда. Но теперь она лежит в коме, врачи не дают никаких гарантий, а Паша не может отделаться от мысли, что конкретно в этот раз ему абсолютно некого обвинить, кроме себя самого. Когда спустя пару часов Таня с трудом, но переживает очень внезапную клиническую смерть, Паша покидает больницу и, наплевав на свои принципы, едет на рынок с дорогими блестящими яблоками. Потому что бездействие убивает, мысли разъедают изнутри, словно кислота, и он бы, может, помолился за здравие жены, но в бога Паша верит еще меньше, чем в цыганские предсказания. Поэтому через полчаса он уже хромает по рынку, игнорируя боль в ноге и надеясь только на свою странную удачу, которая всегда помогает ему найти приключения на свою голову и не только. И ему, конечно же, везет, потому что если надо влезть в какую-то мутную схему — Паша всегда первый. Цыганка гадает по руке какой-то беременной девушке за одним из ларьков, принимает от нее сто рублей, и девушка уходит, с улыбкой поглаживая заметно округлый живот. Паша не верит цыганкам. А честным, которые не пытаются ограбить жертву под шумок, не верит вдвойне. — Эй! — окликает ее Паша, чувствуя себя при этом очень глупо, но при первом знакомстве он как-то не удосужился поинтересоваться именем или хотя бы документами, а играть в догонялки на рынке он сейчас не в состоянии. Цыганка, впрочем, замечает его, и не пытается скрыться, но при попытке подойти вплотную, мгновенно отступает на пару шагов, сохраняя дистанцию, недоступную для прикосновения. — Прояви уважение, мальчишка, коль сам пришел. Меня зовут Беломира. — Павел Семёнов, очень приятно, — с трудом переводя дыхание и стараясь не морщиться от боли, отзывается Паша. — Знаю я, запомнила, — цыганка отмахивается, будто от неприятного запаха, но не уходит. — Зачем пришел? — Ты сказала Тане, что она умрет, если останется со мной. Что это еще за предсказание? Совпадение? Или ты знала о нападении на мою жену? Обвинение, конечно, вслух звучит так же бредово, как и в мыслях, если не хуже. Осталось только обвинить Беломиру в том, что она — Архитектор, ну, или, на худой конец, попросить помочь в поисках — с картой, ду́хами и волшебным маятником. Поэтому, когда цыганка хрипло смеется, Паша даже не может ее осуждать. — Ты сам напал на свою жену. …или может. — Что за бред ты несешь? — Паша вздыхает и устало трёт переносицу. Он сам не понимает, на кой черт притащился к Беломире, не то чтобы он действительно считал, что это реальный шанс напасть на след Архитектора, но цыганка, похоже, была просто городской сумасшедшей под тонкой иллюзией вменяемости. — Я даже не знал, что она там будет! — Вижу я, что веришь мне, а ничего не делаешь, — качает головой Беломира. — Продолжаешь изменять своей судьбе. И сам себя обманываешь. Знаешь, кого действительно любишь, ой, вижу, знаешь. — Я люблю свою жену! — буквально по слогам, четко рапортует Паша, вызывая у цыганки только приступ неконтролируемого смеха. Та смеется так, что аж истерически повизгивает местами, вытирая сухощавыми пальцами слёзы в уголках глаз. — Обманываешь, ох, обманываешь! Судьба тебя накажет снова. Не ее это место рядом с тобой. Судьба твоя — другого человека держать в руках. И пока ты не перестанешь прятать голову в песок, будут литься реки крови вокруг. — А ты у нас все знаешь, как же я мог забыть, — вяло огрызается Паша, потому что Таня там в больнице, а над ним тут смеется какая-то старая шарлатанка. — И кто же моя судьба? — Рядом она, судьба твоя, потому только и ты жив, — хмыкает Беломира. — Бережет тебя для себя, терпит. Вот только может поздно стать, заканчивается твое время. Устала вселенная шансы тебе давать, не любит она дураков, которые намеков не понимают. Женщины твои гибнуть будут все быстрее, а судьба твоя, как феникс из пепла, вечно восставать и возвращаться не будет. — И что мне делать с этой ценной информацией? — А что хочешь, то и делай, — безразлично пожимает плечами Беломира. — Можешь место на кладбище жене присмотреть, а можешь перестать уже быть трусливым ишаком и перестать ждать, что кто-то все решит за тебя. — Отлично, теперь я еще и трус! Ну, спасибо, — Паша издевательски поклонился. — Только я на работе через день под пулями людей спасаю, а ты на деньги их разводишь своими глупыми сказками. — Прячешься ты за свою работу, чтобы ничего не решать. А правда глаза колет, — Беломира даже не обижается на выпад, и Паше от этого почему-то самому обидно. — Денег твоих мне не надо. Не хочу мараться. Жену твою, дурёху, пожалела — молодая, глупая, не ведала, во что лезла. Зря, видимо. Передавай привет, коли выживет. Паша не находится с ответом, когда цыганка разворачивается и уходит. Впрочем, догонять ее смысла все равно нет, поэтому он медленно бредет назад к машине. На кой черт потащился вообще? Ясности никакой не добавилось, тревога за Таню только усилилась, даже работу и ту, шарлатанка проклятая замарала. О чем бы Паша ни думал, мысли снова и снова возвращались к страшно безразличному: «Можешь место на кладбище жене присмотреть». Поехать домой и остаться наедине со своими мыслями Паша не может, но в больницу его тоже не тянет. Потому что после слов цыганки ему кажется, что Тане его близость только вредит, а не помогает, и он даже не думает, куда едет, соблюдая правила дорожного движения только на вбитом в подкорку автопилоте. То, что он не сбивает ни одного пешехода — не иначе как везение, потому что реши кто-то перебежать дорогу перед его БМВ — вряд ли бы погруженный в собственные мысли Паша успел бы среагировать. Приходит в себя он только когда сидеть становится холодно. С выключенным зажиганием салон быстро остывает, и Паша обнаруживает себя на парковке аккурат перед кабаком Фомы. Конечно, нет никакой гарантии, что он сейчас там, в конце концов, у него загородный дом и куча своих авторитетных дел, да и Паша не то чтобы тепло встречал его в последнее время, а как прижало — вот, сам приехал, даже не задумавшись. Поэтому он сидит в машине, смотрит сквозь запотевающее лобовое стекло на вход в кабак и думает, что права была Беломира. Работа-работа, даже жена у Паши с работы и по работе, чтобы удобнее было. А вот есть еще Фома. Которого закрыть бы по работе или выпнуть уже из страны с концами, чтобы не подставлялся и жил себе на своем Кипре или еще где. А он нет, возвращается постоянно, как на резинку привязанный… Паша сидит, пока стекло не покрывается мелкой сеткой инея, а пальцы на руле окончательно не замерзают. Мысли расходятся, как круги на воде — во все стороны, не возвращаясь к центральному предмету, запустившему волну. Беломира сказала «судьба рядом», и чем дольше Паша пытается вытолкнуть эту фразу из головы, тем чётче понимает, кого именно она имела в виду. Кого Пашино сознание упорно игнорирует, от кого расходятся круги, но никогда не возвращаются обратно. Не Таню. Не Веру. Не Нину. Не Юлю. Судьба, возможно, прямо сейчас сидит там, совсем рядом, в кабинете без окон, или за баром с чашкой кофе, вечно усмехающаяся, вечно возвращающаяся — назло всему. Фома. Стоит Паше сосредоточиться и подумать — впервые позволить себе подумать о чем-то за пределами работы, — внутри будто щёлкает выключатель. Не вспышка — скорее тихое, тяжёлое понимание, оседающее в груди неприятным грузом ответственности, к которой Паша никогда не был готов, потому что, несмотря на то, что в восемнадцать лет сделал семью и ребенка, сам он так и не вырос, закрывшись работой от реального мира за ее пределами. Потому что в полиции все просто: выполняй приказы, читай уголовный кодекс, лови преступников и люби Родину. А сейчас, когда он едва ли не впервые задумывается о том, что же все-таки есть в его жизни помимо работы, все его подвиги вдруг уходят в тень, как фон, побочный эффект, что-то неважное и совершенно пустое. И Паша даже почти готов поверить сумасшедшей шарлатанке с рынка в том, что он сам притягивал к себе беду, потому что всё время бежал не от смерти, а от жизни, которая упрямо тянулась к нему не теми руками. Паша выдыхает и толкает дверцу, вываливаясь из машины в холодный питерский воздух, сбивающий дыхание. Нога ноет, но он даже не хромает — идет упрямо, боясь передумать, и даже не удивляется, когда за барной стойкой пустого зала обнаруживается Фома — живой, спокойный, в привычном дорогом костюме, будто и не было между ними ничего — ни крови, ни обид, ни смертей. На Пашино появление он только поднимает взгляд от чашки, и в карих глазах мелькает мгновенное узнавание — без тени удивления, без вопросов. Будто Паша каждый вечер заходит сюда на кофе, а не игнорирует его существование, обижаясь на последствия очередного дела. — Ну здравствуй, Паш, — негромко приветствует Фома. — Плохо выглядишь. Паша не отвечает. Просто снимает куртку и садится рядом, с трудом устроившись на высоком барном стуле, глядя, как пар поднимается над чашкой перед Фомой. Воздух между ними дрожит, пахнет кофе и чем-то знакомым — прошлым, от которого Паша так упорно и так бессмысленно пытается убежать. Он хочет сказать что-то вроде «помолчи» или «налей», но вместо этого вдруг выдыхает: — Поехали к тебе. Паша не знает, кого пытается обмануть: Фому, себя, мифическую судьбу или просто по привычке прокручивает многоходовку, чтобы попытаться спасти человека — Таню. Наверное, он совсем уже свихнулся, раз пытается помочь раненной жене в коме таким методом, но самое странное, что он даже не переживает по этому поводу. Ну не может он нервничать, потому что это же Лёша. Лёша, который с детства был умнее него, впрягался за него бессчетное количество раз в ущерб себе, и которого Паша настолько привык принимать, как должное, что вовсе перестал замечать, если не случается чего-то из ряда вон. — Без проблем, Паш, ты же знаешь, я всегда тебе рад и готов помочь, — Фома, к чести своей, даже бровью не ведет в ответ на такое внезапное предложение. — Переночуешь у меня. У тебя какие-то проблемы с квартирой? Паша хмыкает — коротко, без радости. — С квартирой у меня всё нормально. Не с ней. Фома отставляет чашку и поворачивается всем корпусом, всматриваясь в Пашу внимательнее. Сразу становится тише — бармен, повинуясь едва заметному жесту ладонью, уходит из-за стойки, и в пустом зале становится слышно только редкий стук дождя по козырьку снаружи, и то, Паша не уверен, что ему не чудится этот звук. — Тогда с чем? — наконец спрашивает Фома. — Не знаю, Лёх, — Паша трёт лицо и коротко смеётся, — с судьбой, наверное. Потому что из всех, кто приближается ко мне, выживаешь почему-то только ты. Фома улыбается, азартно и совершенно неестественно, потому что в глазах улыбка не отражается. — Не понял: ты этому рад или разочарован? Паша пожимает плечами. — Просто ты всегда был. Как ни пытался оттолкнуть — ты всё равно рядом. И, наверное, я просто больше не хочу бежать. Повисшая пауза давит неприятной тишиной маленькую вечность, прежде чем Фома качает головой и усмехается уголком губ, но глаза все еще пустые, даже когда он отворачивается, чтобы не смотреть на Пашу. — Тебе, может, просто нужно, чтобы жена домой вернулась, а не я, — говорит он. — Может, — соглашается Паша. — Но я пришёл к тебе. Фома разглядывает его пару секунд, потом поднимает чашку и коротко кивает: — Тогда поехали. Он допивает кофе, ставит чашку на стойку, и она звенит в тишине — звонкий, хрупкий звук, будто что-то между ними лопнуло окончательно. *** Оказывается, квартира на Сантьяго-де-Куба все еще принадлежит Фоме, и она даже не выглядит заброшенной, что удивительно, потому что Паша почему-то был свято уверен, что Фома живет в своем кабаке, если по какой-то причине не может доехать до загородного особняка. И эта очередная маленькая деталь почему-то бьет под дых внезапным осознанием того, как много на сегодняшний день Паша знает о криминальном авторитете Фоме и как мало знает о своем друге Лёше. Человеке, который всегда стоял и стоит за него, не задавая вопросов, просто существуя безотказной тенью. Тенью, к которой Паша привык, как к чему-то единому с собой, что было есть и будет, даже если в темноте ее не видно. Они пьют на кухне ночь напролет, мешая дорогой алкоголь из бара с дешевой водкой из алкомаркета в соседнем доме, и разговаривают. Как раньше, когда-то давно, еще когда Паша служил на районе, Фома не был смотрящим по Питеру и области и не умирал. Говорят обо всем сразу: про работу, людей, строительство, погоду, пробки и то, что дороги зимой коммунальным службам стоило бы чистить лучше. И это до того просто, что Паше все страннее осознавать, что с тех самых времен — «как раньше» — ничего особо не изменилось. Изменился масштаб, изменился мир вокруг, а Лёша не изменился. Такой же умный, рисковый, романтик и местами думает о людях намного лучше, чем они того заслуживают. И если, именно последнее удерживает его рядом с Пашей, то Паша точно не будет жаловаться. Трель телефона вмешивается в уютный мирок на двоих, как гром среди ясного неба, и Паша уже готов послать Михайлова на три буквы с абсолютно любым делом, которое требует его присутствия, но номер незнакомый, и Паша, поколебавшись, принимает вызов: — Павел Семёнов? Ваша жена пришла в себя, ее жизни больше ничто не угрожает. Вы можете навестить ее утром. — Спасибо, — Паша сбрасывает звонок и отвечает на вопросительный взгляд Фомы: — Таня пришла в себя. — Отлично, — ровно кивает Фома и, чуть пошатнувшись, встает, чтобы открыть окно, подставляя лицо холодному питерскому ветру. В кухне действительно стоит плотная завеса из алкоголя и перегара, но мешать она почему-то начала Лёше именно сейчас. Паша не знает, как это работает — правильный поступок, предсказание, простая случайность или та самая «магия», о которой болтала Беломира, — но Таня жива. И это, наверное, должно быть главным, но прямо сейчас почему-то таковым не ощущается. Он чувствует не восторг и даже не радость, а глухое, вязкое облегчение, которое не приносит покоя. Как будто вселенная отыграла партию по своим правилам и великодушно вернула ставку, но намек оставила: не испытывай больше удачу. И если даже сработала какая-то мистика, то не потому, что он поговорил с Беломирой, и не потому, что просил Таню не оставлять его, не умея молиться, а потому, что наконец перестал бежать от того, что рядом. От Лёши. От себя. Паша смотрит на Фому и вдруг ловит себя на мысли, что не чувствует больше ни обиды, ни страха, ни даже стыда. Только уверенность — будто его жизнь снова обрела точку опоры и нечто стабильное, за что можно держаться во время любого шторма. Наверное, судьба — если это была она — действительно решила, что Паша достаточно заплатил за свои глупые попытки бегства от собственной тени. Или дала ещё один шанс на честность. И отдаляться от Лёши Паша больше не намерен. Потому что сколько бы жизней этому фениксу ни отпустили — в каждой он, похоже, всё равно возвращается только к нему. — У тебя машина возле кабака осталась, — некстати вспоминает Фома, глядя на переполненную парковку под окном. — Пусть, — коротко отвечает Паша. — Заберу потом. — А если угонят? — Значит, судьба, — Паша кривовато усмехается. Фома оборачивается, захлопывая окно, и свет неяркой кухонной лампы на секунду отражается блеском в карих глазах — усталых, внимательных, с какой-то грустной обреченностью. И Паша вдруг замечает — впервые за все годы, что он знает Лёшу, он действительно замечает, — что в этих глазах нет привычной игривой насмешки. Только тихое ожидание. И это почему-то больнее любого упрека. Паша хочет что-то сказать — оправдаться, разрядить атмосферу глупой шуткой — или хотя бы не видеть того, что увидел, но не может. Поэтому просто тянется к бутылке и снова наливает им обоим, без тоста и без повода. Потому что не о всех вещах говорить одинаково просто. Фома не спрашивает, молча принимает стакан, и между ними будто снова появляется воздух, вытесненный было осевшим напряжением. Паша не знает, что будет дальше — с Таней, с работой, с ним самим, — но точно знает одно: если и есть место, где ему сейчас хочется быть, то оно здесь, на этой кухне, рядом с человеком, который все эти годы просто терпеливо ждал чего-то более невероятного, чем даже жизнь после смерти. *** После того, как ее выпустили из больницы, больше всего Таня хотела гулять, дышать и снова чувствовать себя человеком, не запертым в четырех стенах. На рынок пошла специально — сколько валялась в палате, столько жалела, что не купила тогда те красивые красные яблоки. Черт с ними, с деньгами, жизнь одна, иногда можно себя побаловать. Конечно, то, что сейчас там все еще будут те самые яблоки, Таня сильно сомневалась, но проверить была обязана, чтобы потом снова не мучиться сожалениями о несделанном. Яблоки, конечно, не находятся, зато находится та самая цыганка, и Таня не отказывает себе в маленьком удовольствии, почувствовать себя живой. — Спасибо за предсказание, но что-то у вас там сломалось и не сбылось, я вот жива осталась. Беломира только пренебрежительно фыркнула. — Я никого никогда не обманывала. Живая ты только потому, что знаешь и всегда знала — не твой он. Это тебя и спасло. И эта крыса канцелярская, о которой ты сейчас подумала — тоже не твой. Твое еще тебя ждет. И даже дождется, если с мужем споро разведешься. Цыганка махнула цветастой юбкой и направилась по своим делам, а Таня внезапно задумалась о том, что не стоили те яблоки того, чтобы тащиться за ними на рынок, когда можно было посмотреть в супермаркете возле дома.