Мы недостойны

Зной в пустыне был не просто природным явлением, он был почти сущностью, живой, враждебной и очень недружелюбной... Он вздымался над песками, искажая горизонт, выжимая последние капли влаги из каждого живого существа. Тигнари с трудом передвигал ноги. Те такие тяжелые, что казалось будто их налили свинцом. Сыпучий песок забивался в сапоги, в складки выцветшей от солнца одежды. Его темно-синие бодрые уши, обычно гордо поднятые, теперь беспомощно обвисли, покрылись небольшими ожогами, а хвост волочился по песку, оставляя жалкую борозду после себя. Он ошибся. Ошибся в расчетах, поверил старой, неточной карте, пожалел себя и свою спину, не взяв достаточное количество воды. Не взял компаньона, в конце до концов. Бескрайнее море песка поглощало его надежду с каждой минутой. В глазах стояла белая пелена от солнца и отчаяния. Вкус железа на языке — привкус надвигающегося конца. — Интересно, — пронеслось в помутневшем сознании, — найдут ли когда-нибудь мой скелет? Или пески навсегда его тут похоронят... Силы окончательно оставили его, постепенно забирая с собой и его сознание. Он рухнул на колени, ощутив жгучую боль от раскаленного песка. Мир поплыл, сузился до размеров темного пятна перед глазами. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма поглотила его, это странный, необъяснимый порыв ветра. Не горячего и сухого, а прохладного, оживляющего, с привкусом слабого, едва уловимого запаха… миндаля? И песка. Всегда песка. Тигнари пришел в сознание от прохлады. Это было настолько невероятно, что он решил, что это галлюцинация. Самая правдоподобная галлюцинация в его жизни. Но нет. Жара отступила. Он лежал не на песке, а на мягком ковре где-то, где хорошо. Он медленно открыл глаза, моргая, привыкая к мягкому полумраку. Он был в пещере. Стены, высеченные ветром, отбрасывали причудливые тени от слабого света масляной лампы, висевшей на крюке на небольшом каменном выступе. Воздух сухой, но дышащий. И тихо. Так тихо, что он услышал собственное сердцебиение. И еще одно. Чужое. Тигнари резко сел, и голова тут же закружилась, пробившись острой болью. В углу пещеры, на низком стульчике, сидел человек. Альфа. Его присутствие наполняло пространство, как нечто тихое и незыблемое, словно сам камень. Длинные, вероятно выжежженные на солнце, пепельные волосы, темная кожа, покрытая шрамами разных размеров, были похожи на трещины на высохшей земле. Но больше всего Тигнари поразили его глаза. Ярко-красные, как два закатных солнца над дюнами. В них не было ни угрозы, ни любопытства. Лишь глубокая, будто бы вековая усталость и спокойное наблюдение. — Кто… ты? — выдохнул Тигнари, с трудом разжимая пересохшие губы. Его собственный голос звучал чужим и скрипучим. — Меня зовут Сайно. А тебя сюда ветер принес. Ветер и твоя глупость, — сказал альфа без всякого упрека, просто констатируя факт. Он поднялся со стула и протянул глиняную чашу. — Пей. Мало и часто. Тигнари с благодарностью принял чашу. Вода прохладная, чистая и на вкус — лучшее, что он пробовал в жизни. Он сдержал себя, сделав лишь несколько маленьких глотков, как и велел… Сайно. — Ты… «Путеводитель»? — спросил Тигнари, вспомнив обрывки легенд, услышанных в городе и от бывалых пустынников. Призрак пустыни. Дух, спасающий заблудших путешественников. Никто не верил в него по-настоящему, считая сказкой для утешения глупцов и трусов. Сайно слегка наклонил голову. — Так меня называют? Хм... Хотя я действительно знаю песок лучше, чем собственное имя. А ты, одинокий омега, что искал без компаньона в пустыне? Тигнари, сам не зная почему, почувствовал не жуткую опасность, а странное облегчение. Этот альфа… он был частью этой пустыни. Такой же безжалостной и истинной. Лгать ему было бессмысленно. — Редкий кактус, «апорокактус». Для исследования. Я ботаник из Академии. Сайно хмыкнул, всё больше удивляясь с беспечности исследователя, — Он цветет раз в семь лет. Ты опоздал на два. Его следы давно замело песком. От этих слов Тигнари стало горько. Не столько из-за провала миссии, сколько из-за собственного легкомыслия. Он опустил голову, его уши снова бессильно прижались. — Тебе нужен отдых. Нескольких дней будет достаточно, — сказал Сайно, вставая. Он был высоким, подкаченным и довольно массивным молодым мужчиной. Но двигался бесшумно, как тень. — Затем я выведу тебя к северной тропе. Там ходят караваны. — Почему? — не удержался от вопроса Тигнари. — Почему ты спасаешь таких, как я? Глупцов, которые лезут сюда, не зная правил? Сайно остановился у входа в пещеру, оглядываясь. Его красные глаза в полумраке светились, как угли. —Потому что пустыня берет свое в любом случае. Смертью, водой, знанием или наоборот незнанием. Я просто дал тебе ещё один шанс. Пустыня не заберет. По крайней мере, сейчас. Лучше поспи. Дни в пещере слились в череду покоя, тишины и молчаливого присутствия Сайно. Альфа почти не говорил, но его действия были красноречивы. Он приносил воду из какого-то потаенного источника, сушеные финики и жесткое, но питательное мясо пустынной ящерицы. Он менял повязки на обгоревших плечах и ушах Тигнари, его прикосновения были твердыми, точными и совершенно безличными. И от этого Тигнари уже потихоньку сходил с ума. Как омега, он всегда чутко улавливал эмоции, особенно альф. Обычно они были яркими, огненными: гнев, желание, доминирование, забота. Но Сайно был… пустотой. Тихим, холодным местом в сердце бури. Он не излучал никакого запаха, кроме того самого едва уловимого миндаля, который учуял случайно на краю гибели. Он абсолютно никак не реагировал на то, как постепенно возвращающееся здоровье и близость одинокого омеги, заставляли природу Тигнари просыпаться, наполняя воздух в пещере сладковатым ароматом спелой дыни и меда — его собственным запахом невероятного смущения и стресса. Сайно просто смотрел на него своими каменно-красными глазами, и Тигнари чувствовал себя растерянным и неловким, словно бактерия под микроскопом ученого. — Ты не такой, как другие альфы, — наконец сорвалось у Тигнари на четвертый день, когда он уже достаточно окреп, чтобы сидеть у входа и смотреть на расстилающееся перед ними море дюн, окрашенных закатом в кроваво-золотые тона. Сайно, сидевший рядом, высекая искры из кремня для розжига маленького костра, не оторвался от занятия. Ни один мускул на его лице не дрогнул. —Я давно не был среди «других». Пустыня очень меняет. Она выжигает лишнее. Чувства, привязанности… они как вода в оазисах. Испаряются, не оставляя следа. Вернуть такое очень сложно. — Но ты же помогаешь людям. Это разве не… привязанность? — Это долг, — просто ответил Сайно. — например, как у скалы — стоять, а у ветра — дуть. Я путеводитель. Это то, что я есть. Ничего более. И в этой фразе прозвучала такая леденящая, бесконечная тоска, что Тигнари содрогнулся. Он посмотрел на профиль альфы, освещенный последними лучами заката. На шрамы, на губы, сжатые в тонкую, твердую линию. И внезапно, импульсивно, он протянул руку вперёд, коснувшись тыльной стороной ладони шрама на запястье Сайно. Кожа горячая, как раскаленный песок, шершавая. Он замер. И впервые за все дни, он не просто отреагировал, а напрягся. Его глаза медленно повернулись к омеге. — Что ты делаешь? — Я… не знаю, — честно признался Тигнари, не отводя руки. Его собственное сердце бешено колотилось, билось где-то под ребрами. Запах дыни будто стал гуще, слаще, смешиваясь с миндалем. — Мне жаль. Что ты один. Что ты… пуст..? Сайно долго смотрел на него. В его глазах что-то колыхнулось. Далекое, явно незнакомое. Он поднял свою руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и накрыл ладонью руку Тигнари, все еще лежавшую на его запястье. — Ты еще слаб. И несомненно глуп.— произнес путеводитель, но в его голосе не было прежней бесстрастности. Появилась хриплая, чуть рваная нота. — Ты чувствуешь одиночество и путаешь его с… чем-то другим. Завтра я выведу тебя из пустыни. Ты вернешься к своему миру, где есть «другие». Более подходящие. — А если я не хочу «более подходящих»? — прошептал Тигнари, чувствуя, как по его спине пробегает дрожь. Не от страха. От вызова. От того, что он наконец-то нашел в этой пустыне не просто спасение, а загадку, которую отчаянно хотел разгадать. Ни исследование, ни кактус ему больше не были нужны. Только он. Только эта загадка. Сайно резко втянул воздух, и впервые его аромат изменился, стал горьким, почти дымным, как почва после долгой засухи, когда на нее падают первые тяжелые капли дождя. — Пустыня не прощает глупцов, Тигнари, — сказал он, и имя на его языке прозвучало как заклинание. — Она либо забирает, либо меняет навсегда. Ты уверен, что готов заплатить ее цену? Тигнари посмотрел в эти бесконечно усталые глаза и увидел в их глубине не пустоту. Он увидел целое море из песка, одиночества и тихой, невысказанной тоски. И он понял, что его экспедиция только началась. Целью был уже точно не кактус. — Выведи меня к каравану, — тихо сказал Тигнари. — Но знай, что я вернусь. С правильными картами. И в правильный сезон. Сайно снова замер. Затем угол его губ дрогнул в чем-то, что отдаленно могло быть тенью улыбки. — Я буду ждать. Посмотрим, что проживет дольше — твои намерения или память песков. Он не отпустил его руку до самого рассвета. А когда солнце взошло, Путеводитель повел своего странника к тропе, оставляя за их спинами лишь следы, которые ближайший же ветер должен был сровнять с землей. Но некоторые следы, как знал Сайно, ветер стереть не в силах. Они остаются внутри. Как зарубки на камне. Остаются навсегда.