эхо забытых писем

      Лимонный свет вливался в комнату через мутные стекла. Солнечные лучи играли с летающей в воздухе пылью. Коты играют в догонялки на заборе. Воробьи заинтересованно наблюдают за резвившимися животными и о чем-то переговариваются друг с другом, щебеча.       Летняя духота внутри помещения расталкивается еле работающим вентилятором. На полу разложены картонные коробки: уже полные и запечатанные, и только начатые. Помимо них в комнате есть только полупустой дубовый шкаф, внутренности которого выпотрошены на пол. То тут то там лежат кучи с одеждой и другими тряпками, макулатура и коробки из-под обуви с какой-то мелочевкой. Вся остальная мебель уже вынесена и либо ждет в другом месте в ожидании переезда, либо стоит около забора на выброс.       Минхо возвращается к уборке с новым мусорным пакетом. Раскрывает его и ставит на пол, а затем присаживается рядом. Придвигает к себе упаковку от набора кастрюль и приступает к разбору. Как бы ни хотелось забрать с собой как можно больше вещей, квартира, на которую он меняет свой дом, не сможет вместить всё. Он даже и не думал, что у него так много всего. Казалось бы, не так уж и много хлама будет в шести комнатах. Но когда он вытащил четыре полных мешка из одной, его примерные два-три дня уборки превратились в пять-шесть. В какой-то момент ему надоело возмущаться по этому поводу, поэтому он просто принял эти удары судьбы, а в последствии превратил это в какой-то медитативный и расслабляющий процесс. Ностальгия поздними вечерами после тяжелой работы была нежным бальзамом на душу и тело.       Разглядывать детские рисунки и подделки, находить давно потерянные вещи – он будто заново проживал все двадцать пять лет, что живет здесь. Наверное, это к лучшему, что новая квартира будет меньше – прошлое должно оставаться в прошлом. Ему хватает и воспоминаний, которые сохранились о той поре, а если и те потеряются в временных песках, то он создаст новые.       Все вещи разобраны, мусор расфасован по пакетам, коробки заполнены и заклеены скотчем. Эта комната была последней. Завтра приедет машина и увезет пожитки в квартиру в центре города, далеко отсюда. Минхо сидит на коленях и упирается руками на ноги, бесцельно водя взглядом по пустому помещению. Хоть решение о переезде он принял довольно быстро, в голове до этого момента так и не укладывалась мысль о том, что его ждет другая жизнь. Даже если ничего кардинально не поменялось: это все еще его родной город, его работа, просто другой филиал. Это всё еще он, но совсем незаметное изменение угла его оси принесло с собой легкий аромат свежести.       Он встает и подходит к шкафу, посмотреть не осталось ли чего. Подпрыгивает, чтобы посмотреть на верх. Садится на пол и заглядывает под низ. Хмурится, потому что там, в самом углу, стоит неприметная темная коробка, которая почти сливалась с тенью. Просовывает руку, собирая всю многолетнюю пыль, потому как в этой комнате давно никто не жил и, соответственно, не убирался, и достает почти невесомую черную коробку. Никаких опознавательных знаков, ничего. Он снимает крышку и через секунду понимает, что это.       С замершим сердцем и затаившимся дыханием он смотрит на наполнение. Аккуратной стопкой лежат сложенные листы пожелтевшей бумаги. Если все вещи, что он разобрал до этого, приносили с собой светлую меланхолию, то это всколыхнуло в нем грусть и скорбь, которые, как он думал, он похоронил так же далеко, как и эту коробку.       В груди появляется комок неприятных эмоций, когда он подрагивающими руками берет первый конверт. На нем кривым почерком размазанным грифелем вырисованы его имя и адрес. Он достает согнутый лист и окунается на шесть лет назад. Когда все было в порядке и каждый день внушал уверенность в хорошее, но затем все постепенно затухало.       «открыл с утра глаза я       и, как вчера, я снова без тебя.       домой желаю поскорей вернуться       и в твои рóдные объятья окунуться.       хочу не во сне твои руки держать,       хочу тебя до краснющих губ целовать.       хочу в твоих глазах звезды ловить       и до конца жизни их в мыслях хранить.       но завтра проснусь я снова один,       вдыхая вместо твоей любви никотин.       Здравствуй, мой милый Минхо. Как ты там поживаешь? Ты, наверное, удивился стиху, да? Мне кажется, что так я смогу более точно выразить то, что я хочу сказать.       Не буду точно описывать тебе все, что происходит. Тебе не надо, да и я не хочу, чтобы ты знал и еще больше волновался. Скажу только, что мы много тренируемся, постоянно репетируем какие-то тактики. Кормят тут так себе, но для одного приема пищи в день это ощущается как пища Богов. Как-то так, если вкратце.       Надеюсь, что ты хорошо кушаешь и спишь. Не болей. А еще много не переживай. Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       30 августа 1950»       Хан Джисон. Человек, который в свое время очень накрепко засел в его голове и сердце. Который при первой же встрече зацепил его своими горящими глазами и широкой улыбкой. Семнадцатилетний парень, врезавшийся в него на велосипеде, излучал странную энергию. Тогда он, пыхтя, ругался на него, пока Минхо хлопающими глазами смотрел на незнакомца. А потом этот парень еще усерднее извинялся перед ним, когда узнал, что Ли ничего не слышит. Так и завязалась их несуразная односторонняя дружба. Хан воодушевленно решил быть его поводырем и уберегать от всего, а также быть его связью с внешним миром. Такая чрезмерная опека раздражала бы Минхо, если бы человек был кем-то другим, но, как и было сказано, Хан Джисон обладал странной затягивающей энергией.       А затем началась война и Джисон, как главный энтузиаст всея города, решил туда отправится в свои восемнадцать с небольшим. Как бы не отговаривали его родители и Минхо, он со своей широкой улыбкой пообещал вернуться целым и невредимым, а затем помахал рукой и уехал на поезде с другими такими же юнцами.       Тогда хотелось рвать себе волосы на голове, а после отправиться вслед, но при всем желании его бы туда все равно не взяли. Поэтому оставалось только каждый день молиться небу, чтобы он вернулся домой. А потом…       Минхо напоследок провел подушечками пальцев по старой бумаге, затем вернул ее в конверт, отложил на пол и взял в руки следующий.       «часто гляжу на тебя я во сне,       вспоминая твои яркие очи в огне.       тяну свои руки к твоим я во мгле,       а ты убегаешь, как тогда, в феврале.       и щеки твои снег ловят мокрый,       а мои - кристальные слезы.       надеюсь, что скоро увижу тебя наяву,       потому что жизнь такая уже невмоготу.       Здравствуй, мой милый Минхо. Надеюсь, ты получил мое письмо. Забыл написать тебе в прошлый раз, чтобы ты не отправлял ответ. Вряд ли он дойдет до меня, а если и дойдет, то я слишком сильно захочу вернуться. Поэтому лучше не надо.       Сегодня пошел первый снег, совсем немного, но я сразу подумал о тебе.       Мы все также тренируемся, все также репетируем тактики. Нас стало меньше после недавнего столкновения. Мы отошли от линии огня и теперь отдыхаем, и перегруппировываемся, скоро отправимся вновь. Я в полном порядке! Меня даже ударной волной не задело. Можешь спать спокойно, хотя тебе вряд ли это поможет. Еда все еще так себе.       Надеюсь, хотя бы один из нас спокойно спит и вкусно ест. Пожалуйста, постарайся сделать это для меня. Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       20 октября 1950»       Минхо тоскливо улыбнулся, перечитывая стихотворение наверно в тысячный раз. Джисон никогда не проявлял навыки писателя или поэта, поэтому увидеть его строки было неожиданно, но очень приятно. Ли всегда думал, что их поселок слишком мал для парня. Ему бы куда-нибудь в столицу. Он просто родился не в то время и не в том месте, Минхо был уверен. Поэтому, когда получил первое письмо, в душе потеплело от проглядывавшегося творчества.       Конечно, вспомнилась та прогулка в феврале. За четыре месяца до того, как Джисон уехал. Поздний вечер. Белоснежные сугробы. Желтые фонари. Они медленно прогуливались меж домов, ловя редкие снежинки. Рука Джисона покоилась в кармане чужого пальто и переплеталась пальцами другими. Он уткнулся лицом в шарф и смотрел как ботинки разрезают выпавший снег. Минхо безмятежно скользил глазами по улице и просто наслаждался зимней погодой. Так они и сосуществовали – глаза и уши. Джисон хоть и не был слепым, но в силу своей энергичности часто не замечал происходящего вокруг, будь то фонарный столб или другой человек.       Домой возвращаться совершенно не хотелось, поэтому они завершили очередной круг по паре районов. Джисон вдруг вытащил руку из плена и выскочил перед лицом Минхо. Он воровато оглянулся, а затем положил холодные руки на красные щеки и притянул его к губам. Ли поцелуй продолжил, но все-таки шутливо ударил парня по плечу и осмотрелся в поисках ненужных свидетелей. Совсем не хотелось попасть в полицию в такой прекрасный февральский вечер.       Хан положил руки на его плечи, привлекая внимание. В этих падающих кристалликах в желтом свете на фоне синей ночи он выглядел непозволительно. Ли резко захотелось самому притянуть его еще раз, не смотря на риск быть пойманными. Но до того, как он это сделал, Джисон вытянул кулак, а затем выставил мизинец, большой и указательный пальцы. И улыбнулся так невинно мило, будто ничего не случилось. Зато у Минхо сердце остановилось, а потом забилось так быстро, что не почувствовать вибрации было просто невозможно. Этот Хан Джисон вообще руки при себе не держал. Видимо, он все-таки отморозил себе все мозги без шапки.       Не зная, как на такую выходку реагировать, Ли развернулся на пятках и рванул подальше от этого странного парня. Надо бы остудить голову. Что поможет лучше, чем ночная пробежка. Он не мог слышать, но был уверен, что Хан заливисто смеялся ему в спину и бежал за ним. Как бы он не хотел посмотреть на эту ослепительную улыбку, он был уверен, что если повернется, то точно сильно поцелует парня.       Воспоминания даже спустя почти шесть лет греют душу желтым светом и крепкими поцелуями. Он смутно помнит, что было после его побега. Но тот вечер плотно засел в его голове, наверное, навсегда. Все-таки, когда тебе впервые в жизни говорят «я тебя люблю» не родители, это явно не проходит бесследно.       Убрав вскрытое письмо обратно, Минхо с нежной улыбкой берется за другое. Надо бы закончить уборку, выкинуть мусор и вытащить коробки, а затем уже погружаться в свою молодость, но это совершенно его не волнует.       «моя любовь к тебе не увядает,       с каждым днём только крепчает,       не важны мне расстоянья,       лишь тебя я увидеть хочу.       я верю, мы встретимся, милый       вне этой жуткой войны.       и ничего, совсем, не разлучит нас,       кроме этой бренной земли.       Здравствуй, мой милый Минхо. С наступающими тебя праздниками! Надеюсь, у тебя все хорошо. Поздравь моих родителей тоже, пожалуйста. Они, скорее всего, злятся на меня. Хотя переживают, наверное, всё-таки, больше. Кстати, как твоя мать? Надеюсь, все хорошо.       Тренировки, тактики, все так же. Еда такая же безвкусная, но я уже привык. Мы с каждым днем продвигаемся все дальше. Это поднимает наш дух. Командир, который был с нами с самого начала, недавно погиб. Это очень грустно, но у нас даже секунды нет горевать. То мы прорываемся, то нас теснят. Мы даже сутками бывает не спим.       Не будем о плохом. Надеюсь, ты поешь много вкусной еды и получишь много-много любви. Не простудись.       Я всё еще в полном порядке. Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       19 декабря 1950»       Когда он загадывал желание в тот год, он, наверное, никогда так сильно ничего не желал. Только чтобы Джисон вернулся домой живым. В праздничную ночь он просто сидел на улице под падающим снегом и смотрел в небо.       Мать его была больна, когда началась война. Никто не знал, что с ней, а потом через пару лет её состояние усугубилось пневмонией. Она умерла в мае пятьдесят третьего.       Её всегда нравился Джисон. Он для нее был почти что вторым сыном. Она не знала, что было между ними, но Минхо думает, она догадывалась об их отношениях, хотя никогда ничего не говорила. Тем более, когда Ли каждый день караулил почтальона. А затем каждый день перечитывал послание.       Родителей Хана он и правда поздравил. Только ничего не говорил о письмах. После первого послания он пришел к ним и поинтересовался, не получили ли они весточку. Оказалось, что нет. Поэтому он решил не говорить им. Если бы парень хотел, чтобы Минхо держал их в курсе, он бы писал письмо в более нейтральной форме и упоминал родителей. Семья Хан сильно поругалась на почве того, что сын уходит воевать. Хоть они и обижались, и злились, но не прийти его проводить не могли. Джисон не из злопамятных, а поэтому непонятно было, почему он не успокоил тревогу родителей. Ли бы надавал ему по шапке за то, что выбрал его, а не мать с отцом. Но в глубине души ему было это очень приятно.       Минхо заново перечитывает стихотворение. Это, наверное, его самое любимое. Если бы бумага истончалась от количества чтения, от этого листа не осталось бы ничего. Хотя такое можно сказать о всех письмах. Он знает все строки этого кривого черного почерка наизусть. Знает, на каком где прилипла грязь, какое письмо размыто от воды, какое порвано почти пополам. Каждое из них плотно засело в его голове.       Бережно складывает обратно в мятый конверт, откладывает в стопку и берет следующее сообщение.       «сегодня увидел прекрасный цветок       и завернул в тканевой лоскуток,       положил я его в этот конверт,       чтобы с этой земли передать "привет".       и будем дальше с тобой притворяться,       будто рядом совсем наши сердца.       будто все эти одинокие месяца       ты не ждёшь от меня письмеца.       будто я не целую сухую бумагу,       перед тем как иду ко врагу.       будто не молюсь я Богу,       чтоб убрал, между нами, дорогу.       Здравствуй, мой милый Минхо. Надеюсь, ты получил мой маленький подарок. Будем считать, что это за зимние праздники. Он был в самом центре боя, рисковал быть затоптанным, поэтому я решил, что у тебя ему будет надежнее. Я увидел его и тут же подумал о тебе. Нежный, но стойкий. И очень-очень красивый. Когда увидимся, я подарю тебе большой букет.       Мы отдыхаем уже почти две недели. Никто не знает, когда мы пойдем дальше. И никто об этом не заикается, а то вдруг что. Кстати, на зимних праздниках мы остановились в какой-то маленькой деревушке. Когда мы помылись в горячей воде и поели горячую домашнюю еду, я заплакал, честное слово. Там все заплакали. Теперь вспоминаю это и на душе очень хорошо.       Но воспоминания о тебе все равно греют мою душу намного больше. Не болей. Кушай вкусно и спи сладко.       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       25 февраля 1951»       Минхо аккуратно достает из конверта сложенную белую ткань, разворачивает и вновь видит цветок. Сухой, с белыми лепестками на пожелтевшем стебле подснежник. После стольких лет он все ещё в полном порядке. Наверное, сердце Минхо распалось бы на маленькие лепестки, если бы цветок повредился. Он в плохие знаки верит, в отличие от Джисона.       Он помнит, как тогда запереживал за парня еще больше, когда узнал, где тот нашел подснежник. Перед отъездом он строго настрого наказал ему не бежать вперед паровоза и не соваться прямо в гущу событий. В душе он понимал, что Хан Джисон на такое не способен, однако все-таки лелеял надежду на его благоразумие.       Хан Джисон вообще никогда не давал ему надежду на спокойное существование и не седую голову. Что уж говорить, если при первой встрече он сбил его на велосипеде? Как корабль назовешь так он и поплывет, да? Вот и он был быстрым кораблем, разрезающим волны, а Минхо его якорем – не тянул вниз, а слегка притормаживал. Казалось бы, разница всего год, но ему казалось, что все пять лет.       Но назвать Джисона незрелым ребенком без осознанности своих действий и без чувства ответственности было нельзя. Он еще со средней школы подрабатывал везде, где только можно, чтобы помочь семье. Он в пятнадцать-шестнадцать лет старался отстаивать свою и чужую честь словами, а не кулаками.       В конце концов, он первый осознал свои чувства к Минхо, пока последний метался в кровати от бессонницы. Джисон первый пригласил его погулять. Он не называл это громким словом «свидание». Они гуляли так же, как и множество раз до этого. Но долгие взгляды и учтивые действия делали воздух между ними каким-то другим. И именно он был тем, кто первый сцепил их руки. Совсем робко и почти невесомо, но первый шаг был его.       Первый шаг в их знакомстве тоже сделал Джисон. После того, как узнал, что Минхо не слышит, начал усердно учить язык жестов. На этой почве они и начали видеться почти каждый день. Ли не понимал, почему младший так старательно хочет с ним общаться. Но потом не задавался этим вопросом и просто наслаждался совместным времяпровождением.       И, конечно, первым признался в любви тоже Хан. Хотя бы первый поцелуй был инициативой Минхо.       Складывая очередной конверт и доставая новый, он с теплотой вспоминает их беззаботные деньки, смущенные объятия, прогулки под покровом ночи. Хотелось бы еще раз ощутить эту подростковую влюбленность.       «видит бог, я хочу вернуться,       в твои милые объятья окунуться,       но сердцем чувствую я,       что война не отпустит меня.       я кричу, но как будто под воду,       опускаюсь всё глубже и ниже,       и я рвусь, метаюсь и плачу,       лишь тебя я увидеть хочу.       Здравствуй, мой милый Минхо. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я в полном порядке. Хотя, не совсем. Меня недавно задело. Пришлось накладывать швы. Но я уже почти восстановился. Еда в медчасти вкуснее, это все её заслуга. И медсестры тут очень милые.       Нас увезли далеко, так что письма теперь будут идти дольше, наверное. Надеюсь, ты все еще ждешь меня или хотя бы читаешь письма. И я часто думаю об этом в последнее время. Я не знаю, хочу ли я, чтобы ты ждал меня или забыл и жил дальше. Что скажешь?       Ладно, не важно. Вспомнил вдруг, как ты искал какую-то книгу, а её никак не привозили в книжный. Ты нашел её? Прочитал? Надеюсь, она тебя не разочаровала. Когда увидимся хочу послушать про нее. Ты всегда интересно пересказываешь.       Знаешь, запах бинтов напомнил мне о нашей первой встрече. Этот запах теперь всегда напоминает о себе. Когда я просыпался после операции, мне показалось, будто ты гладишь меня по волосам. Наверное, меня лечат воспоминания о тебе.       Будь здоровым (не как я). Хорошо кушай и крепко спи.       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       21 мая 1951»       Это было первое письмо, после которого Минхо в полной мере осознал, что Джисон на войне. Он каждую минуту рискует своей жизнью за свою страну. Рискует своей жизнью за Ли. Он не сидит в каком-нибудь штабе и не разрабатывает тактики. Он сидит в окопах под обстрелами и участвует в этих тактиках, почти что методом проб и ошибок. Это априори нельзя назвать нормальным состоянием, в котором Джисон почти успешно убеждал его в каждом письме.       А еще война сказывается не только на его теле, но и разуме. Каково жить каждую секунду с осознанием и пониманием того, что ты можешь умереть. Конечно, то же самое может произойти и в мирное время: тебя могут просто убить на улице, может начаться пожар в доме, и ты не проснешься, подавишься едой и задохнешься. Всегда есть шанс этого, но часто этому не придают значение. Но на войне, где ты каждый день видишь, как умирают твои союзники и противники, на месте которых ты спокойно мог оказаться? Ты явно не сможешь сладко спать, не боясь каждого шороха.       Тогда Минхо даже подумал, что пусть ему хоть ногу оторвет, если это отправит его домой. Плохо, конечно, но лучше, чем смерть. С этим потом можно жить. Даже если разум возвращение домой не поможет сохранить в первоначальном виде. Покорёженное сознание будет даже у самого сильного и стойкого человека. Джисон таким человеком был. Но как сильно его толкала жизнь на колени, так и быстро он вставал и шел дальше. Минхо уверен, он справился бы с этим. Не сразу, постепенно, но справился бы и дальше шел вперед с широкой душой, светлой улыбкой и блестящими глазами.       Ли аккуратно складывает бумагу, которая истончилась уже на местах сгибов. Книгу, кстати он тогда не нашел. Нашел только через пару лет. Прочитал, ему понравилось, только конец не счастливый. Когда он увидел ее на книжной полке, то горько усмехнулся. Знаки никто не отменял. Если бы он нашел ее тогда и прочитал, вернулся бы Хан Джисон, чтобы он ему все пересказал? Или это был знак того, что пересказывать её больше некому?       «в голове слишком пусто.       огнём выжженное место.       брожу я под палящим солнцем,       все мои мысли сжёгшим.       молю лишь о тучах,       что скроют в блаженной тени.       молю о колодцах,       что так и просят: "хлебни".       и всё это было,       но лишь игрой в больной голове.       и так стало ясно,       когда предстал ты всех живей на земле.       как в моем самом прекрасном сне       улыбался, глазами лаская.       заставляет скучать больше втройне       твоя красота внеземная.       и марево вдруг поглощает тебя,       размывая родные черты,       вынуждая кричать в никуда,       лишь бы вернуть эти часы.       Здравствуй, мой милый Минхо. Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, у тебя всё хорошо. У нас тут совсем жарко, но это намного лучше зимы. Меня недавно ужалила пчела, но я быстро вытащил жало и побежал дальше. Практически не заметил, почти как комариный укус.       В последнее время ты мне стал часто сниться. Ты, конечно, снился и раньше, но до этого это было как теплое воспоминание, знаешь, будто мама в детстве обнимает. Но теперь все начинается так же хорошо, но потом все плывет, темнеет, падает и взрывается. А в конце каждого ты уходишь. Иногда говоришь что-то грубое и колющее.              Знаешь, говоришь голосом. Я его никогда не слышал, но он звучит так подходяще правильно для тебя, хочу, чтобы ты его тоже услышал. Надеюсь, когда-нибудь технологии дойдут до такого. Этот прекрасный голос должны услышать все.       Так вот, ты уходишь и все оставшееся время я просто брожу в темноте. Там холодно и мрачно. И ничего нет. Я пытаюсь докричаться, но не слышу собственный голос. А потом начинают мелькать сцены боев, в которых я был. В некоторых из них ты умираешь. В некоторых тебя нет. А потом просыпаюсь, не хочу видеть ничего из этого. Я бы не спал совсем, если бы не выматывался как лошадь.       Давай ты будешь много спать и много есть за нас двоих, договорились? А еще не болеть. Иначе я приду к тебе во снах и буду очень ругаться. А затем целовать. Это будет явно получше моих снов, да?       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       23 июля 1951»       Это несправедливо. Невозможность отдохнуть даже в своем жалком двухчасовом сне это, должно быть, выматывающе. Тогда Минхо захотелось отмутузить себя из снов Джисона за такие выходки.       Хотя все это время спал плохо не только Хан. Ли тоже постоянно снились сны, где младший умирает. Чаще всего у него на руках. Или он не успевает добежать до него и тот все равно в итоге умирает. В одну ночь ему приснилось, как он сам его убил. После такого он не мог спать нормально почти неделю.       Почти пять лет назад он так и жил каждый день в полном напряжении. Удивительно, как сердце может успокоить клочок бумаги. И то не полностью. Откуда ему было знать, придет письмо через пару месяцев или нет? А если и пришло, вдруг Хан погиб сразу после того, как отправил его. И Минхо узнал бы об этом далеко не сразу. А вдруг Хан там совсем не в порядке и только утешает его, чтоб не сильно волновался. Шанс этого был большой, из-за того, что Джисон часто любил преуменьшать что-либо. Но он мальчик разумный и взрослый, и преуменьшал только потому, что для него это действительно не являлось чем-то значимым и серьезным. Так что можно было исключать возможность того, что ему оторвало конечность.       Когда ему не спалось после такого, он тихонько выбирался из дома и пригнувшись пробирался к их с Джисоном месту. Там, неглубоко в прилегающем лесу стояла старая покосившаяся лавочка. Стояла громко сказано, с двух сторон она вросла в два дерева, которые чуть выше переплелись стволами и слились воедино, образовывая природный навес. Там никогда никого не было. Всегда тихо и спокойно. Идеальное место для тайных свиданий, когда не хочется сидеть дома, а за руки подержаться хочется до дрожи в пальцах.       Он давно там не был. Может деревья полностью проглотили лавочку и сами превратились в одно целое. Возможно, их и вовсе срубили. Может он сходит туда после того, как все разберет.       В руки берется следующий конверт.       «под шум спать ложусь       и надеюсь − никогда не проснусь.       лишь в грёзах с тобой забываюсь       и только тогда расслабляюсь.       и только мысли о тебе       не позволяют случиться беде.       и только благодаря тебе       назад пытаюсь вернуться в уме.       но с каждым этим днём       желание всё больше увядает.       и каждый этот день       нас друг от друга дальше отдаляет.       Здравствуй, мой милый Минхо. Как поживаешь? Как прошел твой день рождения? Не знаю, когда дойдет письмо, но он точно должен будет пройти.       Надеюсь, ты жив и здоров. Оставайся таким же. Будь счастлив. В какие-то дни тебе может показаться, что жить то и не зачем. Желаю, чтобы в каждом таком дне ты находил что-нибудь, что поможет тебе улыбнуться и идти дальше. Будь то хорошая погода, ласковый кот во дворе или вкусный чай. Если ты не достиг всего сегодня, это не повод сдаваться. Попробуй завтра. Исправить можно все, только не вернуть прошедшие дни. Не жалей ни о чем. Между делать или не делать выбирай первое.       Может тебе так не кажется, но ты самый прекрасный человек, которого я встречал за свои недолгие двадцать лет. Оставайся таким же прекрасным. Нет, оставайся таким, каким тебе хочется. Живи так, как тебе хочется. Проживай каждый день так, как тебе хочется. Главное, чтобы тебе это нравилось. И ты ни о чем не жалел. Я уже говорил об этом, не так ли?       Ладно, скушай много вкусной еды. Я бы сварил тебе суп из водорослей, но оставлю это на твою матушку. Передай ей спасибо от меня за такого удивительного сына.       Обязательно скушай шоколадный торт и загадай желание. У меня слюнки текут от одной мысли о шоколадном торте.       Кажется, я не поздравил тебя в тот раз, да? Прости, совсем потерялся во времени со всеми этими подготовками и тренировками. Надеюсь, ты провел прошлый праздник очень хорошо и сильно не грустил. Я уже писал, что приду к тебе во сне, если будешь грустить.       Будь здоров, вкусно кушай и спи без кошмаров.       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       24 сентября 1951»       И как, интересно, Хан Джисон представлял себе этот праздник, когда сам он находился не понятно где и не понятно в каком состоянии. Однако отпраздновал он и правда на совесть. Мать суп приготовить не смогла в силу своего здоровья, поэтому он приготовил его себе сам. И представил, будто он от двоих самых дорогих ему людей. В тот день он съездил в ближайший город на ярмарку. Поел много вкусной еды, как и обещал, посмотрел множество интересных выступлений и завершающий салют, а затем отправился обратно.       После отъезда Джисона, он старался каждый день ходить куда-нибудь. В их населенном пункте было мало чем заняться. Он все равно гулял по всем окрестностям, лесам и полям. Находил красивые места или интересные вещи. По возможности ездил в ближайшие города на какие-то мероприятия или просто погулять.       Он решил, что, когда Джисон вернется, нужно будет рассказать ему как можно больше всего. Отвлечь его от плохих воспоминаний. Сводить туда, где понравилось ему самому. Минхо не сложно, а Хану будет необходимо.       По пути он зашел за тортом, конечно, шоколадным, и свечками. Когда он уже подходил к дому, то поднял взгляд к небу. Темное полотно разрезали падающие звезды. Минхо крепко зажмурился и сложил руки в замочек, загадывая желание. А затем загадал его еще раз, когда задувал свечку. Один раз хорошо, но два лучше.       Той ночью к нему во сне и пришел Джисон. Он не ругался и не умирал. Они были в комнате Минхо. Парень поздравил его, а затем уложил на колени и начал гладить по голове, напевая какую-то колыбельную. В одном письме до этого Хан писал, что голос Ли из его сна звучит очень по-настоящему и он сначала не мог понять, о чем тот говорит. Теперь, когда он тоже услышал чужой голос, это была самая правильная вещь из всех услышанных.       С тех пор, его голос совсем затерся в памяти вместе с лицом. Как бы Минхо не пытался вспомнить, он видел лишь смутные очертания. Он думал, что ничего страшного в том, чтобы что-то забыть – можно потом создать новые воспоминания. Но это забывать никак не хотелось. Несмотря на то, что было материальное доказательство их связи, в голове ничего не оставалось. И это было очень горько.       Он откладывает это письмо рядом и берет следующее из коробки. Их осталось всего три.       «я хочу смотреть в твое небо,       видеть твои звезды,       и яркие лучи.       в моем небе − пусто,       не видно ни зги.       и люблю я тебя, мое счастье,       люблю и жалею, что никогда не скажу.       и надо нам, милый, расстаться,       но лучше я промолчу и умру.       и чувств твоих звёздную пыль,       хочу почувствовать на руках,       увидеть, сверкание за сотню миль,       и умирая, не буду в мукáх.       Здравствуй, мой милый Минхо. У тебя всё хорошо? Скоро зимние праздники. Как быстро течет время, как думаешь? Как будто я ушел недавно, а прошло – сколько? – полтора года? Да уж. Когда увидимся, давай отпразднуем все праздники вместе еще раз. Я подарю тебе подарки. Я много думал о том, что можно подарить. Давай устраивать праздники всю неделю.       Лето прошло слишком быстро. В мороз слишком тяжело. Не мерзни и тепло одевайся! Не надо болеть. Я совсем забыл про котов. Они в порядке? По возвращении нужно будет перед ними извиниться за долгое отсутствие. Надеюсь, они меня не забыли.       Не помню, говорил или нет. Я много думаю о том, что с одной стороны хочу, чтобы ты меня ждал, а с другой – хочу, чтобы забыл и отпустил. Так вот, я правда желаю для тебя всего только самого лучшего. Поэтому, пожалуйста, не тяготи себя. Не читай письма, сели не хочешь, я все равно не узнаю об этом, пока не вернусь. Не нужно ждать меня, если для тебя это тяжело. Ты же знаешь, я всегда тебя пойму и никогда не осужу.       Знаю, ты всегда знаешь лучше. Но не напомнить я тебе об этом не могу. Я уже говорил, да? Надо жить так, чтобы ни о чем не жалеть. Я вот ни о чем не жалею, а ты? Надеюсь тоже.       Небо красивое, не правда ли? Нужно будет слепить снеговика в этом году. Хочу в этот раз снова получить горячую воду и домашнюю еду.       Не болей, хорошо кушай и сладко спи.       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       13 декабря 1951»       Тогда Минхо так внезапно на него разозлился, что скомкал письмо и чуть не разорвал его. Как такие глупости пришли в его голову? Джисон всегда любил углубляться в рассуждения. Чаще всего это приводило к тому, что он себе что-то надумывал. А затем Минхо его опускал и остужал его разгоряченный мозг. Можно сказать, он предугадал, что Хан может сказать что-то подобное, поэтому не принял это близко к сердцу. Даже если парень так написал, он совсем не хотел, чтобы Ли его отпускал или забывал. Джисон был слишком дорог ему, и расставаться с ним из-за какой-то там войны никогда не входило в его планы.       В его планах было встретиться с ним и больше ни за что не отпускать дак далеко. Гулять под звездным небом так долго, пока ноги не отвалятся. Праздновать все-все праздники, даже те, о которых они слышат впервые. Целоваться до боли в губах. Обниматься до того момента, пока не сольются воедино. Каждый день засыпать и просыпаться рядом друг другом. Вот о каких мелочах он мечтает. Мелочи для кого-то, для него – огромная значимая часть жизни.       Вместе со злостью и непониманием пришла тревога. Хан никогда не писал про смерть. Забыться, потеряться – да, но умереть? Возможно, в нем все еще играл его оптимизм. Все-таки, понять, что чувствует парень, находясь там, он никогда не сможет полностью. Способен представить, что он может чувствовать, но понять это до конца – нет.       Это письмо было переломным и для Минхо тоже. Он разозлился на весь мир, на себя, на Джисона, на его родителей. Винил во всем происходящем всех. Потом рыдал от злости и несправедливости. Страха и безысходности. Тоски и надежды.       Неприятные воспоминания нахлынули как внезапный ливень. Он убрал мятое письмо в конверт и потянулся к следующему.       Коты, кстати, фактически не были его. Суни, Дуни и Дори, как он их когда-то назвал, просто ночевали у него на крыльце, приходили на завтрак, обед и ужин точно по расписанию, а еще из всей деревни позволяли гладить себя только ему. Сначала только ему, а потом они познакомились с Джисоном.       «за краем вечности,       где ты ждешь меня, мой милый,       я найду век пресности,       где ждет меня воин сварливый.       я найду тебя, любовь моя,       вскрывая гробницы историй и душ.       а ты будешь ждать меня у ручья,       прошу тебя, покой мой нарушь.       и нет для меня большей чести       смотреть на вечность в твоих глазах,       и нет ничего кроме лести,       на всех их пагубных устах.       заря осветит твои чувства ко мне,       и когда вишня начнет цвести,       встреть меня как тогда, у ручья,       где глаза твои вечность украшала.       Здравствуй, мой милый Минхо. У тебя всё хорошо? Наконец наступила весна. У тебя уже зацвела сакура? Помню, как всегда любовался ею около твоего дома. На зимние праздники мы снова получили горячий ужин и теплую ванну. Как прошли они у тебя?       Нет, весна все-таки прекрасна. Я смотрю на все эти разрушения и почти вижу, как тут было чудесно. Есть ли место, куда бы ты хотел попасть? Я обязательно свожу тебя туда. Я вот хочу на море. Лежать на спине и дрейфовать. Просто смотреть в небо, ни о чем не думать и отдаться течению.       Как мои родители? Надеюсь, у них все хорошо. И у твоей мамы тоже.       Недавно в одной деревне я встретил маленького мальчика, и он подарил мне конфету. Боже, это была первая моя сладость за несколько лет. Испечешь ли ты мне свой фирменный пирог, когда мы встретимся? Я бы очень этого хотел.       С приходом весны и жизнь уже не кажется такой плохой. Это все цветение в воздухе. Оно делает что-то волшебное с моей душой и сердцем.       Оставайся здоровым, плотно кушай и хорошо спи.       Твой Хан Джисон       20 марта 1952»       Весна того года и правда была какой-то другой. Весна всегда дает жизнь не только природе, но и человеку. Она дает тот свежий глоток воздуха после сжавшей зимы. Она дает толчок к новым начинаниям. Дает ожидание изменений. Вот и Минхо с замершим сердцем ожидал чего-то. Возвращения.       Может быть, это все сакура. От ее запаха всегда кружилась голова. Джисону почему-то их дерево нравилось больше всех, хотя точно такое же стояло через пару метров. Он любил подолгу стоять возле нее и с детским любопытством рассматривать каждый лепесток. Жаль, что дерево повалило сильным ветром через год, после окончания войны.       Видимо, это причуда всех творческих людей. Они видят что-то в обычных вещах, замечают. А еще они главные романтики. По крайней мере, Хан Джисон был таким. Воздушным, влюбленным. Непонятным, но в то же время очень простым. Для Минхо он был тем самым морем, куда хотел попасть парень. Бескрайние лазурные просторы. Мягкие волны. И неизведанная глубина, таящая в себе завораживающую флору и фауну, и в то же время опасную. Которую хочется изведывать самостоятельно.       Он очень сильно хотел бы посетить пляж вместе с Джисоном. Он пообещал, что один не сунется туда ни ногой. Что насчет, того, куда бы он сам хотел отправиться, то это не конкретное место. Какая-нибудь западная страна. Было бы интересно изучить их культуру, архитектуру и менталитет. Может, он накопит достаточно денег до шестидесяти лет, а после выхода на пенсию будет путешествовать по миру и, возможно, останется жить где-нибудь там.       Родители Джисона скончались в пятьдесят пятом году, прожив последние пять лет в ожидании сына. Сначала умер отец, а затем мать угасала прямо на глазах после потери сначала сына, а потом и мужа, в итоге ее сердце не выдержало. Минхо помогал им как мог, но ухаживать сразу за тремя больными людьми было тяжело.       И его пирог он называет фирменным? Обычное тесто с яблоками, его мама пекла его в тысячу раз вкуснее. Но, конечно, он бы испек его, сколько бы Хан пожелал.       Письмо убирается в конверт, и он тянется за последним. Слегка медлит перед тем, как его открыть, трет бумагу меж пальцев и все-таки открывает.       «сегодняшний день был прекрасен,       и солнце одарило нас счастьем.       моя душа была сегодня в покое       и не тревожилась за твое здоровье.       почему-то чувствую я, что скоро все прекратится,       и мы встретимся вновь без страха проститься.       в сердце надежно храню твое лико,       что все время предавало мне сил.       надеюсь, время не столь велико,       и ты любовь свою сохранил.       Здравствуй, мой дорогой Минхо. Как ты там поживаешь? Надеюсь, ты в порядке. У меня все хорошо, жив-здоров. Мы каждый день пробираемся вперед, сопротивления почти нет. Кажется, скоро все закончится.       Мне сегодня вновь приснился ты. Мы сидели на пляже и просто смотрели на море. Мне было так спокойно. Это хороший знак, да?       В любом случае, я проснулся с одной четкой мыслью и решил, что обязательно должен тебе об этом написать. Я не думаю, что смогу сказать это в реальности, это будет слишком смущающе, по крайней мере для меня. Я уже несколько раз говорил это в письмах, но лицом к лицу только один раз.       Я люблю тебя, Минхо. Ты знаешь это, да? Я очень сильно тебя люблю. Моя любовь больше, чем вся вода на планете. Странно? Мы знакомы всего ничего, а к тебе я чувствую так много и так сильно, что немного пугает. Мы столько пережили вместе – целых два года войны. Это что-то должно значить? Давай, когда я вернусь, больше никогда не будем расставаться так надолго. Будем проводить каждый день вместе. Мне так комфортно только с тобой. Неважно где, хоть в шалаше в лесу, только бы с тобой.       Нет, я все-таки скажу это при встрече. Слишком хочу увидеть твои глаза.       Будь здоровым, много кушай и хорошо спи.       Я обязательно вернусь.       Твой Хан Джисон       25 июня 1952»       В горле появился неприятный ком, глаза зажгло. Он тяжело вздохнул и оторвался от письма, взглянув в окно. Солнце заслонили облака, коты спят под кустом, ветер качает ветки деревьев.       При прочтении он бы краснел и смущенно улыбался. Если бы тот сказал это глядя в глаза, он бы крепко его поцеловал, обнял до хруста ребер и больше не отпускал.       Но письмо пришло в августе. А в июле стало известно о том, что Хан Джисона взяли в плен. Там не было сказано, что они сделают все возможное для его освобождения, или соболезнования. Только сухая констатация факта. И все. Это означало, что вероятность того, что он вернется домой живым практически равна нулю. Он не был каким-то важным членом командования, поэтому договариваться, чтобы его отпустили, никто не собирался.       От этого письмо, которое поселило бы нежное тепло в его сердце, принесло только горечь потери.       Следующий год прошел как в тумане, в основном в ожидании хоть какой-нибудь весточки. Позже в газетах напечатали о перемирии и привели данные о потерях. Тридцать две тысячи восемьсот тридцать восемь военнопленных и пропавших без вести. И одним из них был Хан Джисон. Хотя ему оставалось совсем чуть-чуть, он прошел уже больше половины войны.       В конце статьи скромными буквами было сказано, что они сделают все возможное, чтобы вернуть своих граждан обратно на родину. В последствии было предпринято несколько попыток обмена военнопленными, но они не увенчались успехом. После этого Минхо старательно избегал всех заголовков со словами «война», «пленные», «погибшие» и так далее. Благо разговоров он не слышал.       И теперь это «Я обязательно вернусь» в конце каждого письма почти насмехалось над ним своим уверенным тоном.       В этой череде однообразных унылых дней скончалась его мать. Горевать по двум самым близким людям было невыносимо. И он решил во что бы то ни стало продолжать жить. Найти любимое занятие, познакомиться с новыми людьми, уйти с головой в работу. И это помогло.       Да, иногда становилось совсем тяжело, особенно контактировать с другими людьми, которые не знают язык жестов, и тогда хотелось просто сдаться, забиться в уголок и перестать существовать. Но потом наступало утро и солнечные лучи, пробирающиеся в его комнату, заставляли его вставать. В конце концов, кто-то же должен кормить котов.       Теперь при воспоминаниях о матери или Хан Джисоне появлялась только светлая грусть, с маленьким щемящим чувством в груди. Он вспоминал о них не чтобы погоревать, а чтобы вспомнить. Для кого он просыпается каждый день. Кто надавал бы ему по шапке за такой образ жизни.       Тогда все письма и сложились аккуратно в черную коробку и спрятались под шкаф в маминой комнате. Но, оказывается, спустя три года все еще может быть больно.       Последний раз он проводит пальцами по размазанному черному грифелю и складывает письмо в конверт, затем убирая все обратно в коробку. Их он точно заберет домой. Может быть, кого-то эти воспоминания держат якорем в прошлом, но для него они были напоминанием чего-то очень важного в его жизни. Что уже ушло, но оставило такой глубокий след в его сердце, что отказаться от этого невозможно, как бы больно это ни было.       Все вещи перебраны и разложены по коробкам. Вся комната убрана, а весь мусор выкинут. Шкаф разобран и вынесен на помойку. Эта глава его жизни действительно закончена. Жалеет ли он о чем-нибудь? Конечно. Все ли его устраивает? Могло бы быть и лучше. Изменил бы он что-нибудь в прошлом? Определенно.       Хотя осталась одна вещь, которую он обязан сделать.       Он вышел на улицу, обогнул дом и направился в прилежащий лес. Вылезшие письма, всколыхнувшие воспоминания, напомнили ему о их с Джисоном месте. Интересно посмотреть, как же сказалось время на старой лавочке. Вот это точно будет завершением этой главы.       Протоптанная тропинка заросла, так как люди уже постарели, чтобы ходить в лес за грибами, ягодами или травами. Время действительно никого и ничего не щадит. Удивительно знать, что развитая цивилизация так слаба перед чем-то.       Впереди показались знакомые сросшиеся деревья. Кажется, будто те не постарели ни на миг. Толстые стволы и ветки, сочные зеленые листья. Деревья стали только живее спустя столько лет.       Все та же старая облезшая лавочка до сих пор стоит. Видимо, природа решила пощадить ее, буквально слившись с ней воедино. Он осторожно сел на нее, боясь потревожить хрупкую конструкцию, но та продолжала безмятежно стоять. Минхо расслабился и устремил свой взгляд вперед, дом остался где-то сбоку. За зарослями ничего не было видно.       Он выкинул все мысли из головы. Ему даже показалось, что он слышит, как лес живет. Сверху ветер шелестел листьями, белки прыгали по веткам, птицы чирикали между собой. И лесу было абсолютно все равно на какие-то там войны, смерти и жизни людей. Он продолжал жить в своем темпе. И невероятно этим успокаивал и невесомо поддерживал.       Непонятно сколько времени он так просидел. Уже начало смеркаться, небо только-только темнело, но в лесу уже была глубокая ночь. Боковым зрением он уловил фигуру. Минхо не повернул головы, разморенный прохладным ветерком. Человек сел рядом с ним, затем посмотрел на него. Ли чувствовал его взгляд, но напрягаться не хотелось совсем. Возможно, человек что-то говорил, может, подумал, что он грубый.       Локтя легонько коснулись. Он перевел взгляд на человека. Человек был похож на Хан Джисона.       Он проморгался. Человек все еще выглядел как Хан Джисон.       Удивительно. Он всю жизнь жил здесь, но не знал, что про этот лес ходят какие-то легенды.       Человек, похожий на Хан Джисона, улыбнулся как Хан Джисон. И почему-то смотрел на него теми же влюбленными глазами, которые он запомнил.       Ладно, если бы лес отправил духа в виде Хан Джисона, или воздействовал как-то на его воображение. Но откуда ему знать, как выглядит взрослый Хан Джисон. Потому что перед ним сейчас не тот восемнадцатилетний подросток, которого он запомнил, а повзрослевший мужчина.       Человек поднял руки и жестами показал «Я настоящий», будто прочитав его мысли. Минхо поднял руку и осторожно провел ею по темным волосам. Осязаемый. Провел ладонью дальше и уложил ее на щеке. Теплый. Человек улыбнулся еще шире. Настоящий.       Живой Хан Джисон сидит рядом с ним спустя шесть лет.