совсем взрослый

      Финни обессиленно падает на свою койку, вытяигваясь во весь рост со стоном — как же он заебался.       Это должно было быть странноватое, скучное, полное детских визгов расследование непонятно чего, но вместо этого…       Вместо этого они казались в чёртовой снежной ловушке, запертые наедине с Альбертом Шоу — злобным сукиным сыном, вернувшимся с того света ради того, чтобы снова помучать его. Хотя всё должно было кончиться, ведь он лично придушил Похитителя в том подвале, и три года всё было неплохо, пусть он и просыпался от кошмаров, пусть он и провёл последний год почти всё время укуренный, пусть он и дрался так часто, что костяшки покрылись шрамами. Но всё было терпимо, и он жил дальше, а теперь что — теперь всё сначала, по новой, будто в аду, и теперь до Похитителя не дотянуться, не дотронуться, не врезать по роже, его даже не увидеть, только услышать, прижав трубку к уху.       Как когда-то Финни слушал убитых мальчиков, пытающихся спасти его.       Все осталось тем же, но изменилось. Вместо серых стен и запертой двери — снег и холод, вместо прежних пятерых мертвецов — трое совсем юных, вместо советов по спасению — невнятные воспоминания, вместо его разговоров по телефону — видения Гвен.       Только Альберт всё ещё здесь, всё ещё сильнее, всё ещё жаждет причинить ему боль, и Финни словно вернулся назад в прошлое, словно снова оказался в плену, но уже без надежды на спасение. Ведь как, чёрт возьми, можно спастись от призрака, которого не сдержат ни замки, ни цепи, ни расстояние, которого не убить, не напугать и не ранить?       Да никак, блять.       Финни трёт лицо руками, ощущая, как приятный расслабляющий туман травки застелает разум, размывая мысли и смазывая тревогу — он сойдёт с ума, если продолжит думать.       Они все, наверное, рехнутся — потому что это похоже на бред, на наркотические галлюцинации, на белую горячку, на что угодно, но не на реальность. Что за дерьмовая реальность, в которой убитый маньяк возвращается спустя три года, чтобы отомстить — больше смахивает на сюжет ужастика. Но это его грёбаная жизнь, от которой ему никуда не деться, потому что, очевидно, даже смерть не станет освобождением — по ту сторону его ждёт Похититель.       Куда бы Финни ни пошёл, он будет ждать, и от осознания этого хочется взвыть.       Боже, когда уже эта хуйня закончится?       Финни мучительно стонет, закрыв лицо ладонями, и радуется, что сегодня Эрнесто ночует с Гвен. Немного одиночества ему не помешает, пусть даже где-то внутри и колется страх — он совсем один, и даже если закричит, никто не услышит. Слишком далеко, из-за бури снаружи слишком шумно, и его крики никто не услышит — но, быть может, так даже лучше, никто не пострадает, только он.       Но это ничего, это нормально. Ему не в новинку — разве что на этот раз он сможет защитить кого-то, сможет защитить Гвен и Эрнесто, как не смог защитить Робина и Брюса.       Наверное, это какой-то вселенский баланс.       Наверное.       Финни хихикает, больше от поступающей истерики, и выдыхает, уставившись на второй ярус кровати. Ему нужна передышка от страха, от самого себя, от переживаний за сестру, и Финни решает, что это отличный момент, чтобы использовать раздражающую особенность подросткого возраста в свою пользу — он торопливо снимает штаны, откидывая их вместе с носками на край кровати, и укладывается удобнее, подложив подушку под спину.       Идея отдаёт редкостным тупизмом, но ничего лучше не приходит на ум. И последний раз он дрочил четыре дня назад, что для его переполненного гормонами тела кажется пыткой.       Это дико и странно, но двойная доза травки делает всё проще — Финни выдыхает, прикрывая глаза, и разводит ноги в стороны, оглаживая бёдра и задирая кофту. Он вспоминает нежные, накрашенные блеском губы Донны, целующие его трепетно и осторожно, её ванильные духи, её тёплое мягкое тело, прижимающееся к нему, её неловкие движения и собственное смущение, перемешанное с ярким удовольствием — они доверяли друг другу абсолютно, и Финни стонет, обхватывая член пальцами, ощущая, как знакомая волна возбуждения накатывает приливной волной, захватывая всё больше, нарастая и обещая затопить его.       Финни зажимает пальцами сосок, слегка оттягивая, и кусает губу, по привычке сдерживая стон — рука уже влажная от смазки, вытекающей из щели, её всегда так много, что не нужно плевать на ладонь или пользоваться кремом.       Он сжимает кулак крепче, двигая запястьем резче и быстрее, и выгибает спину, сдавленно мыча — Донна из воспоминаний превращается в воображаемого молодого парня с накаченным телом, опускающегося на колени, и на миг его царапает стыд, ведь парням должны нравятся девушки, а не другие парни, но эта мысль быстро ускользает, когда он потирает большим пальцем головку и представляет, как красивый незнакомец обхватывает его член губами, неотрывно смотря в глаза. — Развлекаешься, Финни?       Время застывает, Финни распахивает веки, поворачиваясь на голос, и тут же в ужасе дёргается, натягивая на себя одеяло, почти оглохнув от грохота пульса в ушах.       Всего в нескольких шагах стоит Альберт, склонив голову к плечу, и на нём улыбающаяся маска. Выглядит он, если честно, хреново — словно замороженный зомби. — Какого?.. Что?..       Финни потрясённо таращится, а мозг, то ли одурманенный косяком, то ли просто отключившийся от шока, отказывается работать и осознавать происходящее. — Скучал по мне, Финни? Я вот по тебе скучал — но ты только посмотри на себя! Занимаешься такими вещами в христианском лагере. Ты правда дурной мальчишка, Финни.       Знакомые, неуместно игривые интонации, знакомая фраза, которая не значит ничего хорошего, Финни открывает рот, чтобы ответить, но в голове совсем пусто, только одна мысль светится неоновой вывеской — Альберт видел.       Альберт, мать его, Шоу видел, как он дрочит.       Пиздец.       Финни чувствует, как пылает лицо от стыда и унижения, как начинает ворочаться в кишках страх, как вспыхивает в груди ярость, и всего так много, что он теряется, сжимая в кулаках одеяло. Всё то время в подвале он боялся, что однажды Похититель спустится не чтобы принести еды и поговорить, что однажды Похитителю станет недостаточно просто смотреть, и вот теперь — теперь Похититель наблюдал, как он мастурбирует, наблюдал за ним в такой интимный момент, а он даже не знал, потому что призраки не пользуются дверью.       Стоп. — Почему я вижу тебя? — Полагаю, потому что я этого хочу.       Альберт хихикает, и это так знакомо, что у Финни встаёт ком в горле. В самом деле, ничего не изменилось — чёртовых трёх лет будто и не было, будто всё как прежде, просто на стены налепили обои с причудливым рисунком, а Похититель загримировался, как в первую встречу. — Хааа, только взгляни на себя — ты так вырос за то время, что меня не было.       Альберт подходит ближе, нависая над ним, и Финни ощущает себя крошечным, ощущает себя ребёнком, каким был тогда, слабым и беспомощным, слишком маленьким, чтобы сражаться, просто слишком маленьким. — В чём дело, Финни? Почему ты остановился? Продолжай. Или я смущаю тебя?       Сощурив глаза, Альберт протягивает руку и убирает прядь волос с его лба, и Финни уверен, что под маской этот ублюдок самодовольно скалится. Такой момент, такое унижение, конечно, он в восторге, маленький кусочек его желанной мести, и Финни отбивает его руку, отползая на другую сторону кровати. Бежать бессмысленно, его догонят, без штанов он далеко не уйдёт, наверняка запутавшись в одеяле и позорно упав — остаётся только сидеть и сверлить Альберта мрачным взглядом, надеясь, что он сам уйдёт. Ведь его целью является причинение боли, убийство Гвен, и пока Альберт здесь, пока с ним, то Гвен в безопасности.       Поэтому Финни стискивает челюсти и сидит на заднице смирно.       Он обязан защитить сестру. — Ну же, Финни, я хочу досмотреть представление до конца. — Пошёл нахуй.       Злость кипятит кровь, Финни уже начинает жалеть о втором выкуренном косяке, делающим его более дурным, чем он есть, но и плевать. Трястись перед Похитителем, чёрт возьми, он не намерен, не теперь — он вырос, действительно вырос, он больше не ребёнок, он почти взрослый, он набил морды куче парней самой разной комплекции самых разных возрастов. Он справится с этим — что бы ни было дальше. Он обязан справиться.       Альберт хмыкает, задумчиво разглядывая его, а затем с отвратительным чавкающим звуком отрывает нижнюю часть маски, обнажая лицо.       То, что осталось от лица.       Финни в ужасе смотрит на полусгнившую плоть, на голые зубы, и это словно кадр из фильма про зомби — разве все призраки выглядят так стрёмно?       Наверное, ему правда не стоило выкуривать столько травки, ведь его должно стошнить, но его совсем не тошнит. Он просто тупо пялится на Альберта, приоткрыв рот, и пытается понять, какого хрена происходит. Может, это сон? Может, он спит, и всё это просто кошмар, несуразное сборище перемешавшихся коряво образов? Или у него галлюцинации, или нервный срыв, или что-то ещё — Финни хочет спросить, что случилось с Альбертом, раз он так отстойно выглядит, но не успевает.       Альберт хватает его за ноги и дёргает, вынуждая рухнуть на спину, и тут же одним плавным движением седлает, нависая сверху и упираясь руками в матрас.       Одеяло соскальзывает на пол вместе со штанами.       Пахнет морозом и почему-то попкорном. — Ты немного не в себе, да? Но это не страшно, я не осуждаю — у тебя выдалась трудная пара дней, да, Финни?       Обмороженная ладонь ласково гладит по лицу, обводит губы, слегка оттягивая нижнюю, и шумный вздох ударяет по нервам. Всё это неправильно, неприемлемо, омерзительно, Финни дёргается, пытаясь скинуть Альберта с себя, но тот оказывается сильнее — как всегда оказывается сильнее, ловко перехватывая его руки и привязывая ремнём к столбику кровати.       И всё.       Финни на пробу крутит запястьями, но связано крепко, не вывернуться.       Он ничего не может.       И тут сознание резко просыпается, ударяя паникой — он привязан, он лежит полуголый, он абсолютно беспомощен, а на его бёдрах сидит грёбаный Похититель, ухмыляясь безобразным ртом.       Воплощённый кошмар, не раз терзавший его по ночам всё это время, и Финни хочется закричать или истерично рассмеяться — потому что он прибежал туда, откуда бежал. Просто вернулся в начальную точку.       Назад к Похитителю. — Тшш, не переживай. Пока я с тобой, твоя сестра может спокойно целоваться со своим парнем и ни о чём не волноваться. Разве ты не рад?       Он следит за ними. За всеми ними, и Финни становится дурно от понимания, как много Альберт мог увидеть и услышать. Пока Гвен бодрствует, она не видит и не слышит призраков, как и он ничего не замечает, пока призраки сами не решат связаться с ним — и Альберт мог наблюдать за каждым их шагом, за каждым личным разговором, за каждым вдохом.       Ему ведь нравится смотреть.       Ослепительная ярость скручивается, наполняя тело жаром, требуя немеделнно подняться и выбить ублюдку зубы, а выученный страх давит на тело и велит не шевелиться.       Финни злобно таращится на Альберта и с силой дёргает ремень, едва не выворачивая себе запястья. — Успокойся, мы же не хотим, чтобы ты поранился, верно? Ничего плохого не происходит, Финни, почему ты так нервничаешь?       Альберт облизывает языком зубы, выпрямляясь, и окидывает его жадным взглядом, оставляющим ощущение грязи на коже. Словно он уже дотронулся, и Финни очень хочет залезть в кипяток и просидеть часа четыре. — Что тебе нужно? Зачем ты показался? — Я не планировал, вообще-то. Но увидел тебя таким и не смог удержаться.       Финни вздрагивает, бледнея, и сожалеет, что не выкурил весь пакет. Потому что тогда его бы не отпустило так быстро, потому что тогда выносить происходящее было бы проще — но вряд ли Альберт позволит ему одеться и выйти на улицу, чтобы выкурить пару косяков.       По крайней мере, Гвен в порядке.       Он заставляет себя думать об этом, сосредоточиться на том, что пока Альберт рядом с ним, целиком, то она в безопасности. — Ты стал совсем взрослым, Финни. — И что, я теперь не в твоём вкусе? Слишком старый для тебя?       Альберт хихикает, наклоняясь так близко, что пряди его заледеневших волос щекочут щёки. — Ты всегда будешь моим особенным мальчиком, Финни. Неважно, сколько тебе лет.       От этого тошнота перекручивает желудок.       Боже, он надеется, что его вырвет, и Альберт уйдёт. — Отвали от меня. Я не твой мальчик. Я вырос, а ты — мёртв. — Верно. Я мёртв. Ты убил меня, Финни. И мы так и не сыграли в мою любимую игру, а теперь ты взрослый и больше не играешь. И что же нам с этим делать?       Вкрадчивый шёпот на ухо заставляет кожу покрыться мурашками. Вдруг Альберт передумает и просто вскроет ему горло, решив не тянуть и закончить всё быстро, разом — ведь Финни старше всех его жертв, что бы он ни говорил, но Финни слишком страше, чтобы интересовать Альберта в любом смысле. Кроме мести, разумеется — и почему бы не отомстить, отняв жизнь, отняв возможность забыть и стать счастливым?       Финни бы так и сделал.       Он, собственно, и сделал, задушив Альберта телефонным проводом.       Альберт шумно вдыхает, уткнувшись холодным носом в шею, и Финни начинает дрожать — весь Альберт очень холодный, словно кусок льда в человеческой форме, и Финни только сейчас понимает, что замёрз. Чертовски замёрз, потому что Альберт практически лежит на нём.       Мелькает мысль, что если так продолжится, то он отморозит себе член. — Я ведь говорил тебе, ад — это лёд. — И ты решил заморозить до смерти?       Альберт фыркает, смещаясь ниже по бёдрам, и садится прямо, закрывая лицо ладонями, будто решил поиграть в «ку-ку».       Время тянется отвратительно медленно, Финни напряжённо наблюдает, ожидая чего-то — что-то происходит, потому что тяжёлый лёд на его ногах тает, уступая теплу, а жуткие раны на кистях затягиваются, покрываясь нормальной кожей.       И прямо на глазах Альберт меняется, выглядя нормально, как самый обычный человек, как выглядел три года назад.       Он драматично отнимает ладони от лица, показывая лицо мужчины, а не трупа, и от этого Финни действительно становится плохо. Такой Альберт пугает его куда больше, чем призрачная полуразложившаяся версия, хотя он и не понимает, почему. — Так гораздо лучше, правда? Таким я тебе нравлюсь больше, Финни? — Ты мне никаким не нравишься.       Наверное, Альберт всё же отморозил ему мозги — Финни не знает, почему он говорит это, почему так разговаривает с Похитителем, ненавидящем дерзость, выбивающим дерзость. — Ты стал куда наглее. Впрочем, это неудивительно — я кое-что знаю о том, как ты провёл время без меня, и все эти драки, всё это насилие… Ты из дурного мальчишки превратился в настоящего плохого парня.       Но хлестать ремнём до отключки его, кажется, не собираются, и это радует, но совсем чуть-чуть. — А раз ты больше не ребёнок, то я не могу наказать тебя, ведь наказывают только детей, только мальчишек, которые отвратительно себя ведут.       Во рту сухо и горько.       Финни машинально сжимает кулаки, готовясь к драке, который не будет. — И что ты сделаешь? — Последую твоему совету.       Альберт не утруждает себя объяснениями, резко наклоняясь и впиваясь в его рот жадным поцелуем, и Финни каменеет под ним, широко распахнув глаза. Это совершенно не похоже на то, что было с Донной, это грубо, мокро, пошло, это так, будто они любовники, не видевшиеся много лет, и Финни тошнит от мысли, что со стороны Альберта всё может так и восприниматься — одному Дьяволу известно, что творится в его больной голове.       Чужие тёплые, слегка мозолистые руки бесстыдно скользят по телу, задрав кофту, изучают, гладят, и Альберт глухо стонет ему в рот, упиваясь моментом, пока Финни бесполезно елозит, пытаясь вывернуться. — Я так скучал по тебе…       От интимного шёпота внутренности готовы вылезти наружу.       Господи, наверное, было бы лучше, если бы Альберт решил просто избить его. К такому Финни хотя бы привык за годы издевательств в школе и побоев отца.       Альберт покрывает поцелуями шею, покусывая, и опускается ниже, не переставая гладить его, и Финни с ужасом понимает, что останутся следы — засосы, укусы, всё это останется на нём, будет заживать дни или недели, и ему придётся прятать это дерьмо от семьи, постоянно переживая, что кто-нибудь заметит и задаст вопрос, на который он не сможет ответить. Потому что и отец, и Гвен прекрасно знают, что девушки у него нет, что он вообще не хочет отношений ни с кем, не после разрыва с Донной — с ней ничего не получилось, и это целиком его вина. Он просто не готов к отношениям, особенно с девушкой.       Альберт вбирает в рот сосок, чуть прикусывая, и Финни выгибает спину, с силой закусывая щеку — он не хочет, не хочет этого, но чужие ладони, такие обычные, такие человеческие, трогают везде, трогают так, как он трогает себя, и чёртово тело реагирует, желая закончить начатое, и Финни с ужасом понимает, что возбуждается, что когда Альберт обхватывает его член рукой, то у него стоит.       Блять.       Он готов разреветься от отчаяния, от жгучего унижения, но правда в том, что его телу нравится — нравится, что его касается кто-то другой, что его вообще касаются, и проклятые гормоны, проклятый адреналин, проклятая травка, или какие-то призрачные чары заставляют его сдавленно простонать в ответ на движения по члену. — Хах, похоже, ты всё же скучал по мне.       Альберт выпрямляется, удовлетворённо усмехаясь, и размазывает выступивший предэякулят по головке — Финни опускает взгляд и мечтает провалиться под землю.       Чёрные джинсы Альберта недвусмысленно топорщатся в районе ширинки, и Финни знает, что будет дальше, и ему хочется разреветься от страха, от собственной ничтожности, от острого унижения, уничтожающего его изнутри — потому что ему не должно быть приятно, когда его ласкает маньяк, но он не может остановить это, не может заставить своё тело не чувствовать, а Альберт точно знает, где и как касаться, чтобы было хорошо. — Ты стал действительно большим, да, Финни?       Альберт разглядывает его член, зажатый в руке, и нежно ведёт кончиками пальцев от основания к кончику, примериваясь к размеру, и вязкая смазка омерзительно тянется и поблёскивает в несильном свете лампочек. — Пошёл нахуй.       Смешок совсем неуместен, но в Альберте нет ничего уместного. — О, не волнуйся, Финни, именно туда я и собираюсь. — Что?       Но Альберт снова не отвечает и не объясняет, потому что он никогда, блять, ничего не обьясняет — просто встаёт и раздевается, и Финни впервые видит голого взрослого мужчину.       Это не должен быть Альберт. — Не бойся, тебе понравится — я ведь обещал, что не сделаю ничего, что тебе не понравится. Помнишь?       Словно он мог забыть хоть секунду из своего пребывания в подвале, ни время, ни алкоголь, ни дурь не смогли стереть это из памяти, Финни помнит лицо Альберта без маски лучше, чем собственной матери.       Альберт подмигивает ему, снова устраиваясь на нём верхом, и заводит испачканную в его смазке руку назад, и Финни понимает, что он делает — и все мысли просто испаряются из головы.       Раздавшийся тихий стон звучит раскатом грома, Финни крупно вздрагивает, наблюдая, как Альберт растягивает себя, и сердце в груди стучит так быстро, что почти больно. Он не хочет этого, не хочет, не хочет, это гадко, это неправильно, это перекроет воспоминания с Донной, Финни знает, что перекроет, но помешать не может — потому что быстрее, чем он успевает сбросить волну возбуждения, Альберт вынимает пальцы и приподнимается, насаживаясь на него.       И они стонут в унисон, синхронно, и Финни задыхается от ощущений — узко, горячо, влажно, приятно.       Альберт опускается полностью, глубоко дыша, и замирает, а Финни готов разрыдаться навзрыд от того, насколько охуенно это чувствуется — он ненавидит себя за это. — Хах, ты оказался больше, чем казалось.       Финни хочет сдохнуть прямо сейчас.       Но Альберт начинает двигаться, и мысли уходят, оставляя только пронзительное удовольствие, накрывающее с головой, и сдержать стоны уже не получается. Ремень больно впивается в кожу, обостряя ощущения, но это не важно, потому что Финни слишком хорошо, невыносимо хорошо, неправильно хорошо — так, как не было с Донной, и Альберт задаёт резкий, хаотичный темп, от которого сносит крышу, кажется, им обоим.       Финни смотрит на него и видит в его глазах неуёмную, одержимую похоть, жажду, и от этого узел в животе закручивается сильнее — никто никогда не смотрел на него так.       Альберт стонет, выглядя совершенно по-блядски, неприлично порнушно - пот на коже, приоткрытый рот, взъерошенные волосы, напряжённые мышцы, твёрдые торчащие соски, покачивающийся влажный член. Словно грёбаный кадр из порно, и ему хочется двинуться, что-то сделать, впиться пальцами в крепкие бёдра, сжать задницу, что угодно, но сделать, но ремень не позволяет, вынуждая просто лежать и принимать то, что дают, просто чувствовать, не контролируя ничего вообще, и почему-то от этого возбуждение только усиливается, завихряясь огнём в животе.       Но когда разрядка близко, когда ещё чуть-чуть и всё кончится, Альберт замирает, расслабив мышцы, и Финни не успевает запереть за зубами разочарованный стон. — Скажи мне, чего ты хочешь. Попроси, Финни.       И вот оно — тот момент, когда Финни осознаёт, кто, блять, скачет на нём, и слёзы набухают в уголках глаз от неизбежности, потому что он скажет это, ему придётся сказать это, потому что Альберт больной на всю голову и будет так сидеть на нём часами, не испытывая дискомфорта — наслаждаясь его мучениями и слезами.       Он ведь грёбаный призрак, ощущает ли он это вообще в полной мере, так, как Финни?       Ответа не будет.       Он молчит. — Ну что ж, у нас впереди вся ночь до самого рассвета, пока этот самодовольный ублюдок или его племянница не заявятся сюда, чтобы поднять тебя.       И вот подтверждение — Финни ненавидит себя за то, что угадал верно.       Но он молчит, а время идёт, и вместо удовольствия неотвратимо, постепенно приходит дискомфорт, который совсем скоро превратится в боль, и Финни запрокидывает голову, жмурясь и кусая губу, понимая, что проиграл, проиграл с самого начала, с той самой секунды, как оказался привязан. Даже ещё раньше — с той секунды, как Альберт решил потрахаться с ним вместо того, чтобы просто избить или убить. — Попроси меня, Финни.       Альберт выводит круги на его груди, царапая короткими ногтями соски, и Финни пронзает электрическими разрядами боли и наслаждения, и он просто не выдерживает — это слишком, слишком для него, всего просто слишком. — Пожалуйста. — Пожалуйста что?       Финни выблюет весь желудок и выкурит всю пачку, когда это закончится. — Пожалуйста, позволь мне кончить. — Видишь? Ничего сложного.       Альберт коротко целует его в губы и срывается на быстрый темп, и Финни хватает пары движений, чтобы с громким стоном кончить.       Кончить внутрь, потому что ёбаный ублюдок насаживается до конца, принимая всё.       Финни обессиленно обмякает, отстранённо наблюдая, как чужая сперма пачкает его живот.       Пиздец. — Ты больной. Ты, блять, больной на всю голову.       Альберт хрипло беззлобно смеётся, сыто щурясь, и заботливо заправляет влажные от пота пряди ему за уши. — Как и ты.       Боже, лучше бы он был ребёнком и его избили ремнём до потери сознания.       Альберт слезает с него, потягиваясь, ничуть не смущаясь своей наготы, и оглядывает его довольным взглядом, а Финни уже даже не хочет прикрыться одеялом — на него навалилось какое-то тупое оцепенение, он отрешёно смотрит, как Альберт одевается, как снова принимает вид замороженного зомби, и ничего не чувствует.       Странно.       Наверное.       Ремень наконец развязан, и запястья покрыты ссадинами, которые будет трудно спрятать — стоит лишь поднять руки, как рукава задерутся и обнажат следы, и кто-то увидит и в ужасе ахнет, задавая тысячу вопросов.       Финни растирает ноющую кожу и думает, что ему нужно купить широкие браслеты на обе руки.       Альберт целует его в макушку, взъерошивает волосы и растворяется, будто его и не было, ничего не сказав, но ему и не нужно, Финни знает, что следующей ночью он придёт снова, и будет приходить каждую последующую до тех пор, пока они не найдут тела мальчиков.       Вопрос в том, сколько ночей пройдёт прежде, чем это случится, и случится ли вообще.       И кем Финни выйдет за ворота лагеря после этого.